— Курочка по зёрнышку, — уже тише сказал он, погружаясь в работу, — курочка по зёрнышку…

* * *

Капитан хмурится, на пленных британцев глядючи, и от взгляда этого у них шерсть дыбом встаёт, ибо знают…

… он может приказать повесить их, и всё, что характерно, по Закону. А сейчас у нас те самые — обстоятельства.

Смотрят на меня британцы, и сереют ещё больше. Чуть не главный жупел Великобритании, если верить репортёрам и некоторым писателям. Не смерти даже боятся, а некоей потусторонности, ореолом окружающей мою персону на Островах.

Я — Пак с Драконовых гор! Существо заведомо потустороннее. Нелюдь. Удачная книга у Киплинга получилась, а потом ещё и Дойл, Артур Конан, отметился.

Дойл в англо-бурской добровольцем участвовал, в качестве хирурга. Потому он не видел то зло, которое творят британцы, но исправлял зло, содеянное бурами. Патриотичен, крайне пристрастен и чертовски талантлив! Несколько рассказов, серия очерков и…

… подражатели. Не всегда талантливые, но предложенная ими тема внезапно стала модной.

Санька рядышком со мной встал, тоже с незаслуженной славой мясника и едва ли не кровавого маньяка. Нелюдь, как и я. То ли фэйри Неблагого двора, то ли иная пакость… но не человек, однозначно!

Нас таких, «с чертовщинкой», по мнению некоторых суеверных британцев, хватает в ЮАС. Ну не могла Британия проиграть честную войну каким-то… бурам! А значит, даже люди просвещённые, о чём-то потустороннем подумывают…

… и не так уж и неправы, к слову! Н-да…

Феликс, к примеру, он британцам понятен. Враг, но вызывает восхищение, густо перемешанное с ненавистью и пожалуй даже — завистью. Этакий аналог наполеоновских маршалов, которых война вознесла из безвестности на вершину славы. Не без мистицизма, но всё ж таки человек!

… и снова Санька, руку ободранную языком облизывает, кровь выступившую губами снимает. Губы в крови…

С детства привычка ещё, когда страшнее было не пораниться, а окровянить одёжку. Одёжка, чай, денег стоит!

… на британцев смотрит.

Британцы на него, на меня, на архаровцев самодеятельных, что из воды их вытаскивали. Стоят, спасители херовы… вид праведников, готовых претерпевать муки за свои убеждения.

Делаю вид, что не замечаю настроя, но пометочку в уме сделал. Репутация у меня, оказывается, так себе… своеобразная, даже среди своих.

Вроде и не было от меня жесточи к пленным, но… а чорт его знает! Сама идея, что кто-то может сверху сбросить на тебя какую-то смертельную гадость, покамест революционна донельзя! Непривычна. Потому, наверное, страшна. И я, соответственно, страшен… в том числе и для своих. Н-да… неприятно. Ладно, буду потом разбираться! И думать, что мне со своей репутацией делать, и делать ли вообще.