— Всё, подъём.

Коля открыл глаза первым. Я подошёл к нему, потрогал лоб. Жар спал, но выглядел лейтенант так, что краше в гроб кладут. Даша взяла его за плечи и с трудом усадила.

— И что теперь? — спросила она хриплым голосом. — Куда дальше-то?

— Я схожу посмотрю, — буркнул я, застёгивая телогрейку. — А вы тут сидите. И сидите тихо, не отсвечивайте. Сидоров?

— Да? — ефрейтор дёрнулся и поднял голову.

— Ты пойдёшь со мной.

Он не сразу отреагировал на мой приказ. Так сказать, завис на какое-то время. А вот я не хотел его оставлять здесь. У меня пока не было к нему никакого доверия, поэтому решил, что нельзя его оставлять с раненым бойцом, мальчишкой и девицей.

— Я бы сам пошёл, — вдруг хрипло выдавил Коля. Он попытался приподняться, опёрся на локоть, но тут же скривился от боли и рухнул обратно. — Я… я в порядке. Дайте только минуту. Я эту местность знаю!

В этом «я бы сам» слышалась вся его лейтенантская гордость, желание оставаться командиром, даже когда сам едва держался. Он пытался быть тем самым Колей, который вёл своих, а не тем, кто лежал бледный, с запавшими глазами и кусал губы, чтобы не стонать.

Я шагнул к нему, положил руку на плечо — не сильно, но так, чтобы он почувствовал: я здесь, я не собираюсь его бросать.

— Знаю, Коля, — тихо сказал я. — Но послушай: я здесь вырос, каждую тропку ногой помню. Мы с Сидоровым тихо пройдём, глянем, что впереди, и вернёмся. Осторожно. Слово даю.

Он сник, конечно, но понимал: в его состоянии сейчас нужно побольше лежать, а не бегать по лесу. И всё же, тщательно всё обдумав, Коля кивнул:

— Идите. Но без геройства!

А затем я повернулся к Сидорову:

— Твоя винтовка пока останется у Коли. Тут она нужнее.

Ефрейтор дёрнулся, будто хотел возразить, но не стал. Понимал, что я ему пока что не доверяю.

Где‑то далеко, на востоке, били пушки. Тяжело, размеренно. А ближе, к югу, трещали винтовки.

Мы с Сидоровым ползли по мокрой траве. Он старался не отставать, но каждый раз, как я оборачивался, видел, как у него дрожат плечи. Он боялся: вчера он увидел, как погибли его люди. И каждый новый взрыв явно трепал его душу.

— Слышишь? — выдохнул я, когда спереди донёсся нарастающий гул моторов.

Он приподнял голову чуть выше, чем следовало, и я тут же шикнул, придавив его за плечо к земле:

— Не высовывайся!

Но он уже слышал. И уже тянул шею, будто хотел разглядеть сквозь кусты то, что давало ему надежду.

— Это же наши! — прошептал он, и в голосе вдруг прорвалось что-то похожее на радость. — Грузовики… броневики… Значит, подкрепление! Значит, наши прорвались, сейчас немцев сметут, Гродно защитят…