Я хотел осадить его, сказать, чтобы не тешил себя иллюзиями, но промолчал. Мы подползли ещё на несколько метров и замерли у края кювета, заросшего лопухами.

Перед нами тянулся тракт. И тракт был забит.

Но не нашими.

Немецкие грузовики, мотоциклы, броневики. Они двигались на восток колонной, даже не прячась, — да и смысла не было. Шли спокойно, организованно, уверенно. Понимали, сволочи, что их враг сломлен. Пока что.

Вот проехал «Хорьх», в кузове которого сидели офицеры. Вот пронёсся мотоцикл с пулемётом, а за ним — следующий, но помедленнее. И тут у меня сердце чуть в пятки не ушло: немец, который ехал медленнее, скользнул взглядом по кювету.

У Сидорова аж челюсть отвисла. А потом, когда мотоцикл проехал, он медленно, очень медленно повернул ко мне лицо. И я понимал, что он сейчас испытал. Когда мы ползли сюда и он услышал звуки, у него появилась надежда. А теперь она погасла.

— Не наши, — прошептал он. — Значит, Гродно… значит, всё…

Я положил ладонь ему на плечо, чтобы удержать его здесь, в реальности, чтобы он не провалился в это горе прямо сейчас.

— Тихо, — шепнул я. — Лежи. Не шевелись.

Сидоров кивнул, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уткнулся лбом в мокрую траву. Он не плакал. Он просто пытался уместить в себе эту правду: что те, кого он ждал, не придут. Что никто никого не спасёт. Что теперь рассчитывать можно только на себя — и на того, кто лежит рядом.

* * *

Новость, которую мы принесли, выбила всех из колеи.

Коля воспринял её так же, как Гена там, у кювета: просто уставился в одну точку перед собой, будто на ней было написано что-то, чего я не видел. Губы серые, желваки ходят. Он-то понимал лучше всех: немец идёт колоннами в открытую, узел связи разбит — значит, держать город уже некому и нечем.

А вот Даша с Петей… держались, на удивление, получше. Я думал, после такого они скиснут, впадут в панику или зарыдают. Но нет.

— Так это ж ничего, — вдруг сказал Петя.

Я обернулся. Парнишка сидел у костра, обхватив колени, и в глазах у него было что-то упрямое. Детское.

— Чего «ничего»? — буркнул я.

— Ну… наши же соберутся. Подтянут силы и вдарят, — он сглотнул и заговорил быстрее, будто сам себя уговаривал. — Нам в школе говорили. И по радио. Малой кровью, на чужой земле… Красная Армия всех сильней!

И, чёрт побери, он это даже не сказал — почти напел. Тихонько, под нос, то, что вбили в голову на линейках:

— … так пусть же Кра-асная сжимает вла-астно свой штык мозо-олистой рукой…

Даша слабо улыбнулась и подхватила — не песню, мысль:

— Правда же? Неделя, ну две… Батька говорил, в финскую тоже сперва тяжело шло, а потом… — она осеклась, посмотрела на меня, ища поддержки. — Прогонят же. Не может быть, чтоб не прогнали.