Я молчал. Не потому, что не знал, что ответить, а потому, что знал слишком хорошо. Неделя. Две. Я-то помнил, как оно будет на самом деле: сколько недель, сколько лет и сколько вот таких Петь и Даш ляжет в эту землю, прежде чем кого-то «прогонят».

Но ответил ей не я.

— Не всё так просто, — глухо произнёс Коля.

Он не повернул головы. Так и смотрел в свою точку.

— Чего? — Петя осёкся на полуслове.

— Не всё так просто, — повторил лейтенант, и каждое слово давалось ему так, будто он сам себе нож в груди проворачивал. — Узел связи — в труху. Командиров нет. По тракту немец идёт колоннами. Это не прорыв, пацан. Это… — он запнулся, сглотнул. — Война.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает сырая ветка в костре.

Петя смотрел на Колю, и я видел, как с его лица сползает та самая детская уверенность. Медленно, страшно — как краска со стены…

Даша опустила глаза. Губы дрогнули, но она не заплакала. Молодец, девка.

Я дал им помолчать. Пусть. Это тоже надо — переварить. Лучше сейчас, у костра, чем потом, на тропе, когда от твоей выдержки зависит, услышат тебя немцы или нет.

А потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Так. Отставить похороны. Живы — и ладно.

Все посмотрели на меня.

— Сделаем вот что. Сейчас — спать, — я поднял руку, обрывая Дашу, которая уже открыла рот. — Да, спать. Ночь была хре… тяжёлая, я на ногах не держусь, а вы и подавно. С дурной головой решений не принимают. Выспимся — будем думать, куда уходить.

— А днём чего, не двинем? — подал голос Гена.

— Днём — нет, — отрезал я. — По открытому на свету идти сейчас — самоубийство. Пойдём в сумерках: тише и дальше. А пока — отдых.

Я выставил дежурство по два часа. Первым взялся следить сам. После меня — Гена: угрозы он не представлял, но доверия к нему у меня пока не было ни на грош, так что пусть стоит, когда я ещё не сплю мёртвым сном. Потом — Даша, последним — Петя.

И если вчера и сегодня утром адреналин напрочь вытеснил все физические потребности организма, то сейчас, с наступлением сумерек, когда я проснулся, желудок буквально прилип к позвоночнику. Тупая сосущая боль под ложечкой стала фоном, который никуда не исчезал. Но не только мне хотелось кушать, а всем!

— Пш-ш-ш, — раздалось из-под мешка.

Я растёр окоченевшие руки и поднял ткань, где спал котёнок.

— И чего тебе? — хмуро спросил я, глядя в огромные глаза кота. — Тоже жрать хочется?

Ответом было возмущённое шипение. Я убрал мешок, сел, посмотрел на котёнка, который тут же потёрся об ноги, а затем потрусил куда-то в заросли мокрой крапивы.

Я не стал его ловить, понимал: если кот хочет есть — он добудет себе еду. Это не квартирная живность, которая жрёт из миски премиальный корм, а дворовый охотник. Мышь там словит или ещё чего… Не пропадёт.