Закончив с обувкой, запахнул поверх немецкого кителя плащ и подошёл к Гене. Взял бинокль, протёр запотевшие окуляры рукавом и поднёс к глазам. Утренний туман стелился по болоту, но оптика была хорошей. Я медленно повёл биноклем вдоль кромки леса, на восток.

Там, за топями, небо было другим. Серость перемешалась с багровыми пятнами. И это был не рассвет, а пожары.

Я опустил бинокль, взял карту унтера. Сверяясь с дымом на горизонте, начал понимать картину: восточнее шёл бой, тяжёлый, котловой. По дорогам тянулось движение техники — синие прямоугольники на карте шли на восток. Линия фронта рассыпалась в хаос отступления и окружения.

И именно туда нас и тянуло.

Сидоров, не сводя глаз с топи, отчитался о ночи: гостей не было, никто за нами так и не пришёл. Я мысленно выдохнул, но обольщаться не стал — нас вытянули вода, да туман. В другой раз так не повезёт. Ефрейтор помолчал, а затем спросил:

— Ну что там, командир?

— Задница, — мрачно ответил я, складывая карту. — На востоке бои… но там наши…

— И куда пойдём? — Гена сплюнул в мох. — Обратно на хутора? По болоту? Ты ещё одну такую ночёвку выдержишь?

Я подумал и принял решение:

— Назад не пойдём. Там мы положили патруль и нашумели — сейчас там наверняка немцы. Осматриваемся и валим на юг.

— Так, там же тоже немцы!

— Немцы на дорогах, Гена. А на болотах и в лесах должны быть те, кто от немцев прячется. Нам бы в идеале найти выходы на тропы. Отыскать местных.

— Зачем⁈

— А сам как думаешь? — я повернулся и уставился на сонного ефрейтора. — Еды у нас всего на два дня, патронов — на одну перестрелку, и всё! Такими темпами мы далеко не уйдём. Понимаешь⁈

Гене не понравилось услышанное, это было видно по лицу. Но всё же, он коротко кивнул, зевнул, повесил винтовку за ремень на плечо и начал растирать глаза.

— Всё. Осматриваем тропы, — подытожил я. — Собираемся!

Мы двинулись дальше. Ганна вела, я шёл следом, стараясь ставить сапоги точно в её следы, чтобы не провалиться в очередную яму. Сидоров был замыкающим, зло и мрачно поглядывал назад, в ту сторону, где осталась гать и убитый патруль.

Болото менялось. Кочки становились твёрже, вода уже не чавкала так противно, ряска лишь изредка цеплялась за голенища. Туман редел, сквозь него проступали деревья. Пахло хвоей, сырой корой, а вскоре завоняло горьким — гарью.

И всё это время на востоке грохотало. Чем дальше мы уходили от гати, тем чётче становился звук: тяжёлые гаубицы били где-то за лесом, удары шли часто, без пауз. Работа по позициям, что стирает всё живое в порошок.

Сидоров слушал, то и дело останавливаясь и поворачивая голову на восток. По лицу было ясно: он загорелся идеей, что там, вдали, наши.