И тут внутри неё что-то переключилось. Появилась подлая, холодная мысль: а если немцы сунутся — бросить его и спасать остальных? Всех положат из-за одного человека.

И тут вспыхнула картина: Коля отталкивает её и лезет к пулемёту, затихает рокот — и его больше нет. Даша сжала зубы, чтобы не издать ни звука.

«Хватит! Я больше никого не брошу!»

Она выпрямилась, расправила плечи и взяла на себя ответственность за распределение людей. Начала приказывать:

— Сидоров, ты первый в дозоре. Потом я, потом Петя. Держи периметр! Если услышишь врага, сразу же к нам! — Она сняла с груди обмякшего Стаса бинокль и протянула ефрейтору. — Ночью толку от него мало, держись на слух. А рассветёт — пригодится.

Сидоров бинокль взял, но не двинулся. Глянул на Стаса — синего, обмякшего, в чужом кителе — и процедил, не глядя на Дашу:

— Он нас сегодня чуть в топи не угробил. Ведёт-ведёт, а сам падает. — Гена сплюнул в мох. — Места глухие. Оклемается — догонит. А нет — так нет.

Сказал тихо, но Даша услышала каждое слово. И внутри у неё всё похолодело — не от страха, а оттого, что эта же мысль минуту назад ворочалась в её собственной голове.

— Замолчи, — выпрямилась она, и голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. — Без него ты бы на той гати остался лежать. Иди в дозор. Это приказ.

Сидоров медленно повернул голову, посмотрел на неё — девчонку, медсестру, — будто проверял, всерьёз ли. Она не отвела взгляд. Что-то в нём дрогнуло. Он повесил бинокль на шею, сжал Маузер и пошёл к краю клина. Злой. А может — пристыжённый. Кто ж его знал.

— Петя, — она повернулась к мальчишке, — ты набрал воду?

Ответом был короткий кивок.

— Тогда, грей её, но не доводи до кипения! Она должна быть тёплой, а не горячей. Понял?

Петя кивнул, и тут же кинулся выполнять приказ. Глаза у мальчонки были круглые, он явно опасался за здоровье Стаса, но руки уже тянулись к костру. Он подкладывал ветки, следил за огнём, и изредка бросал косые взгляды в сторону командира.

Даша уселась возле Стаса. Роль «грелки» она на себя не взяла — её дело поить, растирать, менять тряпки, ловить каждый вдох. Греть телом — это работа для Ганны.

* * *

Я открыл глаза и сначала вообще ничего не понял. Над головой было серое небо, без солнца, без облаков… да и ветерок был еле-еле заметным. Повернул голову и тут же мышцы шеи дали о себе знать: ныли, тянулись. Но это была хорошая боль, которая означала, что я жив.

Я лежал на чём-то относительно мягком, на старом мхе, наверное. Сзади меня, плотно прижавшись к спине, кто-то лежал и дышал в шею… а у живота, прямо под бельём, лежал Мурзик. Он отреагировал на моё пробуждение, выпустив мелкие когти, потянулся, и дальше засопел.