Замечательным было то, что меня больше не знобило. Ещё вчера холод доводил до бреда, а сейчас тело было просто уставшим — ватным, слабым, но меня не трясло.

В горле саднило, в груди было сухо и жёстко. Обычное дело после такого перехода: промок, промёрз, перегрелся, снова промёрз. Классика полевого ОРВИ. Ничего смертельного, если вовремя принять меры.

Я повернул голову, привстал на локте и увидел, что рядом со мной лежала Ганна. Её рука лежала на моей груди, под плащом накидки.

Ганна словно почувствовала, что я проснулся. Вздрогнула — и тут же, будто обожглась, отдёрнула руку с моей груди, откатилась на мох и села, натягивая плащ на плечи. Поджала губы и отвернулась. Будто не она всю ночь грела меня собой, а её к этому принудили, и теперь ей было неловко до злости. Я не стал лезть с благодарностью — только хуже сделаю.

Натянуто улыбнулся в ответ, перекатился на спину и через усилие сел, опираясь руками о мох. Голова закружилась, но эта слабость была нормальной.

Только теперь я заметил, что одет в чужое: серо-зелёный немецкий китель унтера, тот самый, что лежал в мешке. Значит, ночью переодели — своё было насквозь мокрым, а это хоть и вражеское, зато сухое.

Тут же взгляд зацепился за Дашу, которая сидела неподалёку от нас. Она спала, примостив голову на колени. Рука сжимала жестяную крышку, согнутую в подобие ложки.

«Хм, поила меня этим, — пронеслась догадка в голове. — Странно, я даже не помню этого… сколько же я так пролежал?»

Когда я начал вставать, Даша проснулась. Она вскинула голову, растерянно посмотрела на меня, и, когда смогла сфокусировать зрение и когда поняла, что я пришёл в себя, как мне показалось — заплакала. При этом, не издавала звуков.

Я же, хотел сказать что-то пафосное, громкое, но не вышло. Понимал, что они меня спасли…

— Спасибо, — хрипло сказал я. Голос саднило. — Я это… буду помнить.

Ганна чуть кивнула, отводя взгляд. Даша слабо улыбнулась и начала вставать.

Команда справилась без меня: выставлен дозор, прогорел костёр, мы были живы. Сидоров стоял, вжавшись в куст ольхи, с биноклем. Петя засыпал ямы землёй и мхом, заметая следы.

— Как ты? — Даша подползла ближе, потрогала мой лоб своей прохладной ладонью. — Температуры вроде нет.

— Жить буду, — выдавил я, пытаясь разогнать остатки дурноты. — Воды, пожалуйста…

Пока я пил тёплый, чуть сладковатый отвар из заваренных Дашей трав, голод скрутил живот так, что аж в глазах потемнело. Девушка сунула мне в руку кусок сухаря. Я грыз его — голод не утихал, но всё же становилось легче.

Разобравшись с едой, начал искать обувку. Даша протянула носки и сапоги. Носки она отжала, подсушила у костра и пересыпала сухим мхом — тёплые, хоть и сыроватые. А сапоги за ночь не отошли: кожа отсырела насквозь, внутри холодно и липко. Я поморщился, но натянул — другого не было.