Вид у него был такой, что мог погрузить в состояние жуткого дискомфорта любого, стоящего у него на пути — точь-в-точь как вид у Антона Чигура.

Он наклонился к стрельцу, нависая над ним, и что-то сказал совсем тихо, почти шёпотом, глядя в сторону. Я не расслышал слов. Может, он назвал какое-то имя. Может, упомянул чей-то гнев. А может, просто послал его по-немецки с особым цинизмом.

Эффект, однако, был волшебным.

Стрелец побледнел. Его щека дёрнулась. Спесь слетела с него, как шелуха с луковицы. Он выпрямился, суетливо поправил перевязь, шапка съехала ему на лоб, и он начал кивать с частотой китайского болванчика. Вид у него стал лихой и придурковатый.

— Простите, государь! Не признал! Сами ведаете, служба… народу тьма, глаза замылились…

— Открывай живо! — коротко бросил фон Визин.

— Сей же час! Эй, Митька, Федька! Отворяй рогатки! Живо! Пропускай ротмистра!

Ворота со скрипом поползли в стороны. Толпа, минуту назад глазевшая на нас с любопытством, расступилась.

Я тронул Гнедого, проезжая мимо опешившего стража порядка. Он провожал нас растерянным взглядом, всё ещё теребя шапку.

Вот она, подумал я. Сила. Настоящая сила этого мира. Не пернач, не сабля и даже не «ежи» с гранатами. Имя. Должность. Звание. Правильно сказанное слово в правильное ухо.

Сила влияния.

Москва впустила нас в своё чрево. Теперь главное — чтобы она нас не переварила и не извергла вон.

* * *

Честно говоря, Москва не просто открылась нам — она рухнула на нас, как пьяный медведь с дуба.

После ворот мы словно попали в другое измерение. Я помнил Москву двадцать первого века. Помнил этот бесконечный муравейник из стекла и бетона, вечно спешащий, вечно гудящий. Та Москва была холодной, равнодушной стервой в дизайнерском шмотье, которая оценивала тебя по марке часов, автомобилю и лимиту на кредитке.

Эта Москва была иной.

Она была базарной бабой. Громкой, потной, немытой, увешанной разными тряпками, пахнущей луком, чесноком, перегаром и фекалиями животных, которые тут были повсюду в изобилии. Она орала в уши, толкала в бока, дышала в лицо морозным вонючим паром и требовала внимания здесь и сейчас.

Пройдя ворота Белого города, мы ехали по улице, которую, наверное, однажды в будущем закатают в асфальт. Но сейчас это было лютое месиво. Под копытами чавкала смесь грязи, навоза, снежной каши и гнилой соломы. Мостовая из брёвен — та самая знаменитая гать — местами прогнила, местами вздыбилась горбом, угрожая переломать ноги лошадям.

Вокруг творился хаос, который здесь почему-то называли порядком.

Дома лезли друг на друга. Срубы — чёрные от времени, серые от дождей, янтарно-жёлтые от новизны — стояли впритык. Заборы, заборы, заборы. Высокие, глухие, с мощными воротами. Каждый двор — маленькая крепость. Москвич семнадцатого века явно не верил ни соседу, ни стрелецкому дозору, ни царю, предпочитая отгородиться от мира высоким тыном.