— Куда теперь? — спросил Бугай, когда мы выбрались из очередной пробки, созданной стадом гусей, которых гнали на рынок.

— За Карлом Ивановичем держимся, — кивнул я. — Он тут бывалый.

Фон Визин вёл нас уверенно. Он знал этот лабиринт. Мы ныряли в переулки, срезали углы через проходные дворы, где лаяли цепные псы размером с телёнка, и снова выныривали на людные улицы.

Наконец, перед нами выросла стена Китай-города. Красный кирпич, зубцы, бойницы. Серьёзно. Внушительно. За ней начинался посад, где жил торговый и служилый люд.

Мы въехали на подворье, на которое указал ротмистр. Вывески не было, но над воротами висел пук соломы — знак постоялого двора.

Хозяин, сухенький старичок с жидкой бородёнкой, выскочил навстречу, кланяясь так низко, что чуть не пахал носом снег.

— Батюшка Карл Иванович! Свет очей! Живой! А мы уж свечку ставили за здравие!

— Живой, Игнат, живой, — устало улыбнулся фон Визин, слезая с коня. — Принимай гостей. Людей накормить, коней обиходить, баньку… хотя нет, добротную баньку, пожалуй, завтра. Сегодня просто помыться, поесть и спать.

Рейтары посыпались из сёдел. Но сам ротмистр не остался в этом месте, он уехал. За старшего, в отсутствие фон Визина, остался вахмистр Маттиас. Пауль, кстати, гончий, которого отправлял Карл Иванович, нас уже ждал здесь, выполнив поручение.

Нам с Бугаем выделили каморку под самой крышей, размером с купе поезда. Оконце — бойница, затянутая бычьим пузырём, тускло пропускало свет. В углу — печь, от которой шло блаженное тепло. Две лавки, стол, икона в углу.

После наших ночёвок в степи, на мёрзлой земле, это казалось дворцом.

— Рай… — выдохнул Бугай, сбрасывая тулуп и падая на лавку. Доски жалобно скрипнули, но выдержали. — Батя, я тут жить останусь. Хах! Тут тепло и мухи не кусают.

— Мухи спят, зима на носу, — я повесил свой тулуп на гвоздь. — А вот клопы могут быть бодрыми. Проверь тюфяк.

Но тюфяк оказался чистым, набитым свежим сеном. Хозяин явно держал марку для уважаемых служивых.

Остаток дня прошёл в суете. Мы сходили в нужник по-человечески, впервые за два месяца, помылись из лохани (горячая вода казалась чудом!), поели щи с мясом, густые, наваристые, от которых ложка стояла, и пили сбитень. А вот от хмельного воздержались.

Завтра должен был настать день, ради которого мы тянулись через степной, а потом и лесной холод, кровь и боль, хоронили людей, теряли лошадей, латали раны и выкладывали внушительные деньги за тёплые шмотки, вынужденно слушая сладкие речи жадных купцов. Всё это не могло оказаться напрасным. Не имело права.