— Батя… — прогудел Бугай, вертя головой так, что шея хрустела. — Это ж сколько лесу перевели…

Глаза у него были по полтиннику от изумления.

— Лес — не деньги, сам вырастет, — буркнул я, уворачиваясь от пролетающих саней. — Ты лучше под ноги гляди.

Уличное движение напоминало броуновское. Никаких тебе «правосторонних», никаких светофоров. Кто наглее — тот и прав.

Мимо нас пронеслась тройка. Кони в яблоках, дуга расписная, бубенцы надрываются. Кучер, красномордый детина в тулупе нараспашку, орал матом на замешкавшегося разносчика пирогов. В санях сидел боярин — или очень богатый купец — в высокой горлатной шапке, утопая в соболиной шубе. Он даже не взглянул на нас. Мы для него были грязью под полозьями.

Следом тащился возок, крытый кожей, скрипящий, как суставы старика. За ним — мужик с тележкой, полной дров. Потом — отряд стрельцов с бердышами, шедший плотной гурьбой и расталкивавший прохожих древками.

Люди. Их были тысячи.

В зипунах, в овчинных тулупах (как у нас, только похуже), в долгополых кафтанах. Бабы в платках, замотанные так, что видны одни носы. Дети, с визгом игравшие прямо под копытами коней. Нищие, сидевшие прямо в грязи, трясшие струпьями и завывавшие псалмы.

— «…подайте, Христа ради, убогенькому, ножки не ходят, ручки не гнутся…»

Я кинул копейку одному особо жалкому, безногому, сидящему на деревянной тележке. Тот поймал монету на лету с такой ловкостью, что я невольно усомнился в его «негнущихся ручках».

— Спаси тебя Господь, кормилец! — заголосил он вслед. — Чтоб мужская сила в тебе стояла до седых волос!

Бугай хрюкнул в усы.

— Доброе пожелание, батя. В хозяйстве пригодится.

— Сплюнь, — огрызнулся я. — В этом городе и сглазить могут.

Запахи сшибали с ног. Дым. Вездесущий, едкий дым печей. Он щипал глаза, оседал гарью на языке. К нему примешивался дух свежего хлеба из пекарен — такой густой и вкусный, что желудок сводило спазмом. Тут же — вонь протухшей рыбы из рыбных рядов. Запах дегтя. Запах мокрой шерсти.

Но главное ощущение, которое не покидало меня ни на секунду — это хрупкость.

Я смотрел на эти тесные улицы, на эти нависающие крыши, крытые дранкой и тёсом, на горы сена во дворах, и меня пробирал озноб.

Одной искры хватит. Одной пьяной рожи с лучиной. Одного уголька, выпавшего из печи. И всё это великолепие превратится в адский костёр. Огонь пойдёт гулять по крышам, перепрыгивая через узкие улочки, пожирая дерево, как сухую траву. Насколько я помнил из истории, в былые времена Москва горела дотла раз в двадцать–тридцать лет стабильно. И сейчас я понимал почему. Это был город, построенный из «спичек».