Я почти не спал. Координировал, проверял, сам брался за тонкую работу там, где требовалась рука Грандмастера, сменяя отца. Голова гудела, в глазах то и дело появлялась резь от напряжения, но странным образом мне было хорошо. Я был занят настоящим делом и с каждым днём видел прогресс.

А ещё в этом аврале появился свой особый герой — Марья Ивановна.

Домоправительница со свойственной ей непримиримостью объявила голоду войну. Она обходила мастерскую с подносами по четыре раза в день и не принимала отказов ни от кого, невзирая на ранги и заслуги.

— Господа! — наступала она на мастеров. — Работу отложили, руки помыли, рты открыли! Не для того я полдня у плиты стояла, чтоб вы тут с голоду падали над своим серебром!

— Марья Ивановна, да заняты мы…

— Заняты они! Кулебяку ешьте, я сказала. Остынет — заставлю доедать холодной.

Воронин, ворча, ел кулебяку прямо за верстаком, не отрываясь от каркаса. Егоров жевал одной рукой, второй держа лупу. Холмский умудрялся есть, не снимая наушников, из которых лился тяжёлый рок. Гаврилов прятался за станком, но и ему не было суждено избежать кулебяки.

Один раз я попытался отказаться сам — мол, не голоден, потом поем. Марья Ивановна посмотрела на меня так, что я мгновенно вспомнил все случаи из детства Александра, когда эта женщина решала, что ребёнок недоедает.

— Александр Васильевич, — произнесла она одновременно зловеще и ласково, — вы у нас, конечно, Грандмастер и большой человек. Но если вы сейчас не съедите тарелку щей, я пожалуюсь Лидии Павловне! И уж тогда не обессудьте…

Что ж, угроза была серьёзной. И я ел щи.

На пятый день нарисовалась финишная прямая по чароиту.

Егоров доделывал последние секции, и я старался лишний раз не стоять у него над душой. Но на исходе дня он подозвал меня сам, и голос у него был напряжённый.

— Александр Васильевич. Подойдите-ка, пожалуйста. Кажется, у нас беда.

Я подошёл и взглянул на рабочий стол мастера.

Перед нами лежали уже двадцать шесть готовых секций, разложенных по схеме — так, как они должны были встать в серебряный каркас яйца. Картина складывалась изумительная: золотистые ленты прожилок перетекали из секции в секцию, рисунок шёл единым потоком, без разрывов. Кроме одного места.

— Вот, — Егоров указал пинцетом на предпоследнюю секцию. — Двадцать седьмую только-только дорезал. И прожилка пошла не туда.

Я наклонился и сразу увидел проблему.

Золотистая лента, которая должна была плавно продолжить рисунок соседних секций, на этой уходила чуть в сторону. Если поставить секцию как есть, на стыке образуется разрыв. Маленький, едва заметный… Но я-то видел. И император, явно внимательный к деталям, тоже увидит. А такие вещи на изделии для матери императора недопустимы.