— Две я уже забраковал, — продолжал Егоров мрачно. — Одну со сколом, одну — потому что рисунок не дотянул. Заменил из четвёртого куска. А для этой замены нет. Четвёртый кусок весь ушёл. Осталась совсем мелочь, на полную секцию не хватит.

— Переточить можно?

— Можно… — Егоров с сомнением покачал головой. — Но секция уже и так тонкая, на пределе держится. Если сниму ещё слой, расколется к чёртовой матери. И тогда у нас вообще окажется дыра, которую и закрывать-то нечем…

Я молчал, прикидывая варианты. Взять новую заготовку неоткуда — материала оказалось впритык. Если перетачивать, рискуем совсем потерять секцию. Оставить как есть тоже нельзя — испортить весь узор.

Но был и третий путь.

— А если, не точить, а попробовать развернуть? — предположил я. — Посадить секцию под другим углом. Вот так, например?

— Я тоже уже думал об этом. — Егоров взял секцию пинцетом и повернул под лампой. — Если развернуть градусов на двенадцать против часовой… Лента почти сойдётся. Но почти. Останется крошечный уступ на верхней кромке, вот тут.

— А его можно убрать дополировкой?

— Можно. — Егоров прищурился. — Но это тоже работа на грани самоубийства. Максимум можно снять полмиллиметра с кромки, не больше, иначе нарушу посадку. Непростая задача, особенно с чароитом…

— У вас руки, как у нейрохирурга, — напомнил я с улыбкой. — Помните, как лет пять назад вы тот кианит обточили, для драгоценной мозаики графа Толстого? Он ведь тоже чуть не раскрошился…

Тогда его сиятельство пожелал иметь художественное панно, полностью выполненное из самоцветов. Непростой артефакт, и трудозатрат масса. Но благодаря мастерству Егорова справились.

— Было дело, — отозвался Егоров. — Но тут другая задачка. И поди пойми, какая легче…

Но я видел — несмотря на сомнения, он уже решился. Старый мастер не любил отступать перед сложностями, которые подкидывали ему камни.

Он зажал секцию в специальном держателе, придвинул лампу, надел увеличительные линзы и взялся за тончайший полировальный инструмент. В мастерской стало тихо. Воронин оторвался от серебряного каркаса, и даже Холмский снял свои вечные наушники. Все понимали: сейчас решится, будет узор единым или развалится на лоскуты.

Егоров работал молча. Снимал по микрону, многократно перепроверял и даже, казалось, дышал через раз. Впрочем, все мы затаили дыхание и старались лишний раз не шевелиться.

Но руки у Егорова не дрожали — он умел собираться в нужный момент. В такие минуты в нём просыпался не пожилой ворчун, а виртуоз, каких во всём мире единицы.

Один раз он замер, отнял инструмент, долго смотрел на секцию через лупу. Мне показалось, что-то пошло не так. Но Егоров чуть качнул головой, поправил угол и продолжил. Ещё минута. Ещё…