— Дирижаблями?

— Большинство не успеет подняться и набрать ход.

— Самолёты?

Ветров скривился:

— Трипланы? Они у нас всё ещё капризные игрушки с мотором и крыльями. Смогут подняться, покружить, напугать. Преследовать долго они не способны. А атаковать при заложниках не рискнут — потери будут слишком большими. Сомневаюсь, что кто-то станет рисковать подобным образом. — Он мотнул головой в сторону одного из надзирателей: — Эти всё продумали, до мелочей.

Следом за его словами послышался далёкий рёв моторов. Один, нет, три. Через узкое окно я увидел три маленькие угловатые машины, поднимавшиеся со стороны аэродромов за городом. Трипланы шли неровно, вибрировали в воздухе, набирали высоту с натугой, но всё же догоняли нас по дуге. Догнав на дистанцию выстрела, они не начинали стрелять, продолжая лишь только кружить рядом, пытаясь как-то заставить дирижабль принять выгодный им курс или вовсе заземлиться.

Захватчики занервничали. Внешне они всё ещё держались уверенно: рабочие куртки, серые повязки, грубые сапоги, короткие команды. Но внутри гондолы уже было видно, что это не просто толпа политических самоубийц. На борту имелись пулемётные точки, маготехники у стоек подавления, командиры, знавшие схему судна. Слишком много профессионализма для случайного бунта. Слишком много рабочих лиц для чистой операции родов или охранки. Всё смешалось, и от этого картина становилась непонятнее, отчего и в разы опаснее.

Один из трипланов подошёл слишком близко. Он прошёл вдоль левого борта, мотор надрывно ревел, крылья дрожали. Пилот, кажется, пытался показать, что может ударить по винтовой группе или заставить нас отвернуть. В носовой точке гондолы пулемётчик мятежников не выдержал.

— Не стрелять! — рявкнул командир, но уже слишком поздно.

Пулемёт надсадно закашлялся длинной очередью. Стекло в окне задрожало, а самолёт дёрнулся, и из его мотора вырвалась чёрная струя дыма, отчего машина завалилась на крыло. Я успел представить лицо пилота, который пытался уйти вниз и в сторону, но высоты и расстояния не хватило. Триплан врезался в бок дирижабля, и удар сотряс всё судно разом.

Меня сорвало со скамьи, цепь больно ударила по запястью, люди посыпались на пол. Лампы мигнули и частично погасли. Где-то сверху завизжал металл, треск прошёл по балкам, гондола резко накренилась. Снаружи раздался глухой хлопок, затем рвущий звук, длинный и жуткий. Одна винтовая группа оторвалась, пролетела мимо окна тёмным комом деталей и исчезла внизу.

К великому счастью, дирижабль не повторил судьбу «Гинденбурга», но всё равно полетел вниз. Пока что не камнем, но терял высоту, резко развернувшись боком к ветру, а это было откровенно плохо. Вся гигантская конструкция пошла в неуправляемый занос, оболочку едва не порвало по секциям, а воздух страшно засвистел в повреждённых отсеках, тогда как в задней части гондолы вспыхнуло ярким огнём масло.