— Дату сверим. Что за разночтение?

— В моей декабрьской ведомости стоит «двадцатое декабря восемьдесят шестого года». В реестре Минсельхоза, как я сегодня уточнила через междугороднюю, — «двадцать третье декабря». Я ошиблась на три дня, Павел Васильевич. Это моя ошибка. Я в декабре переписывала с черновика и не сверила с оригиналом.

В кабинете на секунду стало тише, чем было.

Я посмотрел на Зинаиду. У неё за восемь лет в «Рассвете» это была первая признанная ошибка. Не маленькая правка, не запятая — формальная нестыковка по дате, на которой Гаврилов и Шарапов через своего человека получили формальный крючок. Я этот крючок узнавал по почерку: не Семихин, не сам по себе, но через того же помощника, который позавчера сидел у Дудина в приёмной.

— Зинаида Фёдоровна. Эти три дня — моя ошибка тоже. Я подписал ведомость, не сверив.

— Не Ваша. Подпись стоит над цифрой. Цифра моя.

— Подпись над цифрой моя. Дальше — действие. Артур летит в Курск с исправленной ведомостью и копией реестра — у Корытина в Москве оригинал, по междугородней он мне его подтвердит через час, я свяжусь сам. К завтрашнему вечеру приостановка снимается. Митинг сегодня — провожу как было. Если на митинге спросят — отвечу прямо.

— Хорошо.

Она ушла. Я остался один. Внутри прошла короткая, тихая вещь: первая трещина в восьмилетней дисциплине Зинаиды совпала с первым успехом Семихина. Я этого совпадения не списывал на случайность; и не делал из него катастрофы. Сорок восемь часов. Один день кампании. Артур теряет среду.

Через минуту я набрал Корытина через коммутатор. Он подошёл со второго гудка.

— Алексей Павлович. По нашей дополнительной регистрации — у Вас в реестре стоит двадцать третье декабря?

— Двадцать третье. У Вас другая?

— У нас в декабрьской ведомости — двадцатое. Сегодня Гаврилов приостановил артель на сорок восемь часов.

В трубке короткая пауза.

— Дорохов. Я Вас подвёл. Когда я Вам высылал в декабре копию уведомления, в моей сопроводительной я поставил двадцатое — описка. Зинаида переписала с моей бумаги, не с реестра. Это моя ошибка. Не её.

Я не сразу ответил.

— Алексей Павлович. Я Вашу описку запомню. Сегодня важнее другое: к завтрашнему вечеру нужно снять приостановку.

— Сниму. Сегодня же отправлю заверенную копию реестра с правильной датой курьером в Сухоруково. Завтра к двенадцати она будет у Гаврилова на столе. Артур к вам не нужен — я по своей линии закрою.

— Спасибо.

— Не за что. Я Вам ещё буду должен — за то, что моя описка стоила Вам одного дня кампании.

Положил трубку. Сел глубже. Корытин впервые за полтора года произнёс «я Вас подвёл». Я этой фразы не ждал; и не хотел её слышать. Но услышал. Это была отдельная нота в моей сегодняшней сборке — не угроза, не катастрофа, а первая брешь в надёжности самого надёжного канала.