К восьми сорок к нам в правление зашёл директор Сухоруковской школы Лазарев Виктор Иванович. По молочным поставкам — рутинный разговор; на двадцать минут. К девяти он ушёл.

К девяти позвонил Артур.

— Дорохов. По артели короткий вопрос: на февраль планируется отгрузка в четырнадцать тонн. Перевыполнение январского — на четыре. У нас в малой комнате с Зинаидой сегодня в десять — сводка.

— Хорошо. Зайду.

К десяти я с Артуром у Зинаиды разобрал сводку. К одиннадцати Лёха зашёл с январской по технике. К одиннадцати тридцать я был в кабинете один.

К двенадцати оставалось полчаса. Я взял пальто; пошёл в клуб.

Клуб у нас в селе с восемьдесят пятого года стоял на той же площади, что и школа; через двор. В клубе постоянно работали радиоприёмник и телевизор по второй программе. К двенадцати в красном уголке собирались человек двадцать; половина пенсионеры, половина те, кто на этот час освободился.

Сегодня у меня была особая установка. Январский пленум — это документ десятилетия. Тот доклад Михаила Сергеевича, который сегодня будет произнесён в Москве в Кремлёвском дворце съездов, через десять-двенадцать лет станет одним из тех документов, который историки будут разбирать как поворот эпохи. По обкомовской информации, у Михаила Сергеевича сегодня сорок минут на трибуне; за эти сорок минут он скажет то, что мы в Курске услышим в полной форме первый раз. После пленума публикация в«Правде» через сутки; первая полоса.

Я в клубе вошёл к одиннадцати пятьдесят пять. У телевизора уже сидели Кузьмич, Семёныч, две пожилые тёти из деревни, Сергеевна. Я кивнул всем. Сел на свободный стул в дальнем углу.

К двенадцати на экране появился титул:«Пленум ЦК КПСС. 27–28 января 1987 года» . Голос диктора, торжественный, по обкомовскому формату.

В зале клуба — короткая внимательная тишина.

Кузьмич, не оборачиваясь, тихо, у меня за плечом:

— Палваслич. Сегодня мы все слушаем. Не только ты.

— Слушаем, Кузьмич. И слушать будем долго.

Михаил Сергеевич Горбачёв вышел к трибуне. Подождал секунду. Открыл папку.

В кармане у меня лежала сухоруковская записка. Её плотный лист я ощущал во внутреннем кармане пиджака как камень — не тяжёлый, плотный. На пленуме Михаил Сергеевич сегодня будет говорить о новой кадровой политике; в моём кармане Сухоруков уже две недели в записке мне сказал то же самое, но другим языком:«Помни: на следующий год — посевная. Не забывай. Не задавайся» .

Я отметил для себя совпадение. В моём кармане сегодня лежал документ деревенский, на одном листке, чернилами синей авторучки с шестидесятых, подписанный коротко«Пётр» . На пленуме сегодня будет произнесён документ исторический, на сорока минутах, с трибуны Кремля. Эти два документа сегодня в моей голове совпадали по смыслу. Это совпадение для меня было не риторика. Это форма проверки.