— До свидания.

— До свидания.

Он встал, забрал портфель. Газету сложил, оставил на кресле. Я остался один в лобби.

В лобби стояла тишина. Гардеробщица за стойкой считала номерки; за стеклом главного входа было видно «Чайку» Стрельникова, которая отъезжала. За «Чайкой» — поехали остатки городского трафика, редкие в этот час.

Я попросил у гардеробщицы своё пальто. Она подала; не торопясь, по-обкомовски аккуратно. Я надел; пуговицы застегнул не все, только две верхние; пошёл к выходу. У главного входа вахтёр поклонился мне коротко, я ему ответил кивком. Это был тот же вахтёр, что встречал меня здесь в восемьдесят четвёртом; за два года он, как и я, прибавил в плечах.

Вышел на улицу.

На улице снег шёл ровно. Снежинки падали крупные, не торопясь; на брусчатке у входа в гостиницу лежал свежий сантиметр. Площадь у «Курска» была пуста: две машины такси у бордюра, один милиционер на дальнем углу, фонари жёлтые, ровные. Часы на здании напротив показывали десять сорок.

Толик ждал меня у входа в УАЗике; курил. Увидел меня; затоптал сигарету.

— Павел Васильевич. — Толик затоптал сигарету. — Долго они Вас держали.

— Долго, Толик. Поехали домой, в «Рассвет».

— Домой так домой. — Он распахнул дверцу. — Кемарьте дорогой, я разбужу у крыльца.

Сел сзади. Толик завёл; машина пошла.

Сорок минут до «Рассвета» я молчал. Толик за весь мой председательский срок привык: после серьёзных встреч в Курске я в машине не разговариваю. Он этого правила не нарушал.

В эту дорогу у меня прокручивалось своё. Стрельников отступил, но не от «дела» Семихина; от позиции, которую он мне предлагал. Стрельников меня не закрыл; он обнаружил во мне самостоятельную фигуру. С этого вечера он со мной говорит как с равным по полю; не как с подчинённым; не как с инструментом. Что-то новое.

И второе. У Стрельникова была собственная позиция по январю: дать мне Курскую область как поле; не отдать меня Москве; держать на расстоянии.«Стрельников передал Вас. Не Москве. Себе самому — на расстояние. Это другое» — Дымовская формула, которую он мне в январе скажет. Сегодня вечером я её услышал в ином звучании, в живом. Стрельников меня сегодня в обком не взял, потому что я ему в обкоме был бы нужнее. Не взял, потому что я ему в «Рассвете» нужнее. В этом расчёте была у него своя логика.

К полуночи мы были в «Рассвете». На крыльце дома горел свет, Валентина оставила. Я расплатился с Толиком короткой кивкой, поднялся.

Валентина ждала. На кухне.

— Паш. Чаю налить? — Валентина уже держала чайник.

— Налей. Горячего.

Налила, поставила, села напротив. Ждала, пока я отопью.