— Воля ваша, Варвара Алексеевна. Я считал обязанным сказать.

— Вы правильно сделали.

Белкин отошёл. У него в полдень было следующее дело — спорная вещь о вымокшем шарфе в оставленной в трактире шубе. Он вытащил из портфеля вторую папку, попрощался с Варварой, коротко кивнул мне и пошёл к выходу.

Варвара подошла ко мне.

Мы вышли из зала вместе.

На ступеньках суда было солнечно. Декабрьское солнце — низкое, жёлтое, светит сквозь морозную дымку, которая в Бережанске в декабре висит с утра до трёх пополудни, особенно в ясные дни. Снег скрипел под сапогами. По Судейской проехали чьи-то сани, колокольчик тонкий, купеческий.

Варвара стояла в двух шагах от меня, слева. Мех её воротника слегка шевелился от дыхания, в морозный воздух поднимались парки.

— Павел Андреевич. Вы помогли мне. Не обязаны были.

— Варвара Алексеевна. В вашем деле была справедливость. Я помогаю справедливости.

Она перевела на меня прямой взгляд. Три секунды. Четыре.

— Это — красиво сказано. И — не то, что обычно говорит городской голова.

— Я не обычный городской голова.

Она улыбнулась.

Это была первая её улыбка, которую я видел за всю историю наших встреч. Маленькая, сдержанная, без показа зубов, короткая — может быть, секунда. Но она была настоящая. Глаза у неё отчётливо потеплели. Это был не вежливый улыбок в знак благодарности — это было движение лица, которым человек даёт другому сигнал, что сейчас, в эту минуту, он виден и понят.

— Я знаю, Павел Андреевич. С сентября знаю.

Она не отвела глаз.

Я не сказал ничего. В русском языке восемьсот восемьдесят первого года, в уездном городе на Волге, между вдовой и городским головой на ступеньках суда после её судебного процесса, у меня не было слов, которые были бы одновременно честны и прилично. Всё честное было неприлично; всё приличное было фальшиво. Я выбрал молчание.

Варвара положила свою руку в перчатке на ступень перил (не мне на руку — на перила). Опёрлась. Посмотрела на улицу.

— Извозчика ждёте? — спросил я.

— Я пешком пойду. Тут десять минут до дома. Мне полезно пройтись.

— Я вас провожу до угла Соборной, если позволите.

— Позволю, Павел Андреевич.

Мы пошли по Судейской. Молча, неторопливо. Она шла рядом со мной, но — с тем расстоянием, которое в девятнадцатом веке между мужчиной и женщиной означало «мы не пара, но идём в одну сторону». Не ближе. Не дальше.

У угла Соборной мы остановились. Я снял шапку.

— Варвара Алексеевна. С наступающим Рождеством. Если случится увидеться до праздника — хорошо. Если нет — с наступающим.

— С наступающим, Павел Андреевич. Вам и вашим — Николаю Павловичу, Анне Павловне, Аграфене Тихоновне. Я знаю, что Анна в Петербурге — передавайте ей поклон, если будете писать.