Павловский встал. Секретарь Петров объявил: «Всем встать». Зал встал. Павловский ушёл.

Анатолий Рязанцев сидел, не шелохнувшись, ещё минут десять после того, как зал опустел. Зимин что-то говорил ему тихо, наклонившись. Рязанцев кивал. Потом они вместе встали и вышли через боковой выход — не тот, через который выходила публика, а служебный. Я понял, что это была профессиональная любезность Павловского: он не хотел столкновения сторон в дверях суда.

Варвара стояла у своего стола. Белкин молча сел рядом. Она положила правую руку на стол — я это видел через четыре ряда от них — и несколько секунд сидела неподвижно, с выражением лица, которое было не радостным и не печальным. Просто — законченным. Как у человека, который после долгого пути дошёл до места и на несколько секунд нуждается в паузе, чтобы понять, куда он дошёл.

Потом встала. Поправила платье. Повернулась к Белкину.

— Артемий Николаевич. Спасибо.

— Варвара Алексеевна. Это моя работа.

Она коротко пожала ему руку — он свою подал первым, по мужской манере, она свою положила на его по-дамски, на секунду. Белкин начал было поворачиваться к портфелю, но остановился.

— Варвара Алексеевна. Одна последняя вещь, прежде чем я уйду. Я обязан вам сказать — профессионально. Мы сегодня закрыли имущественную сторону. Но у вас есть право подать отдельное производство. О восстановлении доброго имени покойного супруга и о взыскании упущенной выгоды. Три с половиной месяца на мануфактуре под тенью иска — мой помощник прикинул потерю: два крупных заказа перенесены к конкурентам, оборот в октябре-ноябре на пятнадцать процентов ниже обычного, около двух тысяч рублей упущенной прибыли. К этому — неимущественный иск по статье восемьсот тридцать второй Свода, за обвинение покойного Ильи Семёновича в слабоумии через судебное дело; взыскание до пятисот рублей. Итого порядка двух с половиной тысяч. Шансы — высокие; мы только что выиграли основное.

Варвара молчала секунд десять. Смотрела не на Белкина — в пол.

— Артемий Николаевич. Нет.

— Варвара Алексеевна?

— Нет. Я не пойду в третий суд с Анатолием. С покойным Ильёй Семёновичем мы прожили четырнадцать лет, и три с половиной месяца я защищала его память. Ещё один иск — и я буду уже не защищать память, а требовать денег за неё. Между защитой памяти и требованием денег — разница, Артемий Николаевич. И разницу эту я знаю лучше вас.

— Я понимаю.

— Гонорар ваш я плачу, как договорились. Документы храните. Если Анатолий апеллирует в Казани — я буду, как договорились. Но встречного я не хочу.

Белкин коротко наклонил голову.