Но — условие. Архип Нилыч просит полного закрытия прежнего. Без переписки, без денег, без упоминаний. Это не из ревности — он мне сам сказал: «ревновать поздно, Екатерина Львовна, мы оба взрослые». Это из его собственного порядка жизни: в его доме, у его детей, у его рода, у его веры — должно быть известно, что в семье один отец. Я понимаю его. Я согласна с его правдой.

Но я не решаюсь без Вашего слова. Павел Андреевич, я прожила с Вами пять лет, из которых три года — с сыном. Вы меня содержали семь лет, с момента, когда я первый раз Вам написала о беременности, до нынешнего декабря. Вы ни разу — даже в трудные ваши годы — не пропустили месячной выплаты. В нашем положении это значит для меня больше, чем даже внимание. Отказаться от этих платежей, не сказав Вам, — не могу по совести.

Прошу — скажите. Если напишете, что отказ Архипу Нилычу — правильное решение, я ему откажу без колебаний и не буду Вас более этим тревожить. Если напишете, что принять его — хорошее решение для Серёжи, — приму. Я в этой истории взрослая и доверяю Вашему слову.

Архип Нилыч просит ответа до Рождества. Почта туда-обратно — шесть-семь дней. Если пишете — напишите скоро, пожалуйста.

В одном Вас прошу. Если согласитесь — напишите что-нибудь, что я смогу в будущем сказать Серёже о его отце. Он уже спрашивает. Раньше я отвечала «далеко живёт, большой человек». Он принимал. Но когда мальчику исполнится шесть лет, этого будет уже мало. А в семь — тем более.

Остаюсь с глубокой признательностью,

Екатерина Алтуфьева.

17 декабря 1881 года, Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской.'

Я сложил письмо. Положил на стол перед собой. Пенсне снял — глаза устали не от букв, а от напряжения лицевых мышц, которое удерживало их спокойным в течение одного чтения.

Посидел минуту. Потом встал, прошёл к шкафу, где хранил финансовые записи за текущий год. Достал отдельную книжку — «Личные счета». Открыл на первой странице.

Книжка «Личные счета» досталась мне от настоящего Стрешнева, в его собственном переплёте — синий коленкор, серебряные углы, корешок с тисненой буквой «С». Я её обнаружил на второй неделе после переноса, в марте, и сначала не мог понять, что это. Потом понял, разобрался, стал вести дальше. Она лежала у меня в шкатулке под двойным замком — не из предосторожности, а по традиции, установленной ещё жившим Стрешневым.

На странице «Ежемесячные расходы» среди прочих строк (жалование Прохору, жалование Глафире, содержание Ерофея и двух лошадей, отчисления в сберкнижку Анны, мелкие деньги Николаю) стояла отдельная строка: