— Саша. Сбитень.

Пономарь вышел. Серафим указал мне на стул у маленького стола. Сел напротив. Мы с ним сидели вдвоём — за тем самым столом, за которым сорок лет назад ещё молодой священник Серафим, только что из Казанской духовной академии, разбирал первые приходские дела.

Саша вернулся с двумя фарфоровыми чашечками сбитня — горячий, с мёдом, с имбирём. Поставил. Вышел. Тихо закрыл за собой дверь.

Серафим подул на сбитень. Отпил.

— Павел Андреевич. Я вам обещал ни о чём не спрашивать. Держу слово. Однако расскажу вам сам. Ничего спрашивать не буду.

— Слушаю, отец Серафим.

— Я вас знаю не вчера. Я вас крестил вашего Николая в шестьдесят пятом, вам тогда было двадцать семь. Я вас тогда видел, молодого, купеческого сына, только-только получившего отцовские дела, женатого четвёртый год. Я знал вашу Елизавету Семёновну, Царствие ей Небесное, — она была у меня на исповеди восемь раз. Я видел вас у её гроба в семьдесят девятом. Я видел вас у Анны на крещении, у Николая — у тех же крещений. Я видел вас на паводке в этом апреле. И я вижу вас сейчас.

Он помолчал.

— Павел Андреевич, вы — не тот человек, которого я знал пятнадцать лет. Я не говорю — хуже или лучше. Я говорю — другой.

Я смотрел в свою чашку. Сбитень дышал в неё тонким паром.

— Что вы имеете в виду, отец Серафим?

Серафим подумал минуту. У него было такое свойство: перед важными формулировками он молчал дольше обычного. Не из театральности — из привычки не говорить того, что не думал.

— Я имею в виду, что Господь иногда посылает испытания, после которых человек становится другим. Не каждому. Иначе мир обветшал бы от перерождений. Только немногим. Я за тридцать лет служения видел это несколько раз. Купец Ильин в шестьдесят третьем году попал под лошадь, год не говорил, заговорил другим. Капитан Степунин в семьдесят втором был контужен в Хиве, три месяца пробыл без памяти, когда очнулся — был не тот. Ваша соседка по Соборной, Елисавета Кондратьевна Выселкова, после смерти мужа в семьдесят шестом провела сорок дней в келье монастыря Белый Яр, вернулась — другая. Я не ко всем хожу. Я вижу только тех, кто ко мне сам подходит. Но вижу — вижу ясно.

Он сделал ещё глоток.

— Павел Андреевич, я не спрашиваю, что вам Господь послал. Может быть, лихорадка весной — я помню, вы болели в марте. Может быть, что-то другое, чего я не знаю. Может быть, вы не захотите мне никогда сказать, что — тогда и не говорите. Я только говорю вам сегодня, вот за этой чашкой сбитня, чтобы вы знали: я вижу. Я принимаю. Я не буду этим смущать ни вас, ни ваш дом.