Я молчал долго. Дольше, пожалуй, чем когда-либо молчал со взрослым человеком в этом теле.

Потом сказал честно:

— Да, отец Серафим. Что-то произошло. Я не могу объяснить это словами.

Серафим принял ответ молча.

— Словами и не нужно. Я в свои шестьдесят семь лет, Павел Андреевич, повидал достаточно, чтобы знать: некоторые вещи словами не выговариваются. Пересказать — можно. Объяснить — нельзя. Меня в вас интересует не происхождение, а следствие. Следствие я вижу — в дамбе, в школе, в фонарях, в завтрашнем кирпичном заводе. Эта материя — и есть ответ на вопрос, который я вам не задаю. Вы строите. Строите хорошо. Строите в трезвом уме, с тактом, без злобы, без тщеславия. С таких людей Церковь на Руси стояла всегда, независимо от того, как они внутри себя формулировали свою веру.

Я смотрел на Серафима.

Шестьдесят семь лет. Тридцать лет в этом приходе. Сотни исповедей, тысячи треб, два поколения бережанских похорон. И — такая формулировка для меня: «материя — и есть ответ». Не догматика. Не пиетизм. Не жёсткий старообрядческий ригоризм (какой был бы у Подлипского в Москве). Не елейная умильность. Точное, спокойное понимание, что человек, который строит хорошо, — на стороне Бога, независимо от того, что этот человек о себе думает.

Я был в этот момент, может быть, ближе всего к искренней благодарности за всю свою ракитинскую и стрешневскую жизнь суммарно.

— Благодарю вас, отец Серафим.

— Это не услуга. Это обязанность.

Он сделал ещё глоток. Поставил чашку.

— Теперь деловое.

— Слушаю.

— На Николину седмицу, между четырнадцатым и восемнадцатым декабря, Тарас Лукич Гордеев сделал в Преображенский собор пожертвование. Триста рублей серебром. Это — крупнейшее пожертвование от одного жертвователя за текущий год. Я принял его, отдал в приход, расписался. По моим правилам я не отказываю в пожертвовании никому — это их дело с Богом, не моё.

— Я понимаю.

— Однако я иллюзий о Тарасе Лукиче не питаю. Тарас Лукич жертвует, Павел Андреевич, когда собирается что-то попросить. Я знаю эту его манеру двадцать лет. Пока — не попросил. А попросит. По моим прикидкам, в январе. Скорее всего, после православных праздников — после Богоявления шестого января или чуть позже.

— Что он может попросить?

— Не знаю. Я об этом думал — не сходится. Пожертвование он делал церкви, а не приходу. Значит, просьба не о конкретной помощи приходу, как это обычно бывает с купцами, — не о свадьбе, не о похоронах, не о каком-то храмовом деле. Пожертвование шло в общий фонд. Значит, он готовит обращение, в котором ему нужна не услуга, а публичный знак благосклонности Церкви. Я это чувствую по устройству жертвы. Это — не бытовое.