На основании статьи 109 указанного положения Вам предписывается в срок не позднее 12 января 1882 года представить в губернскую управу письменные объяснения по существу указанных сведений с приложением подтверждающих документов (копия устава товарищества, копия договора о Вашем участии, выписка из торговых книг, иные документы по Вашему усмотрению).

Непредставление объяснений в указанный срок, равно как и недостаточная полнота документов, может послужить основанием для принятия в отношении Вас мер, предусмотренных законом.

Советник губернского правления М. П. Долгушин.

27 декабря 1881 г., г. Казань.'

Я перечитал. Шестьдесят пятая статья, тридцать пять слов в предписывающей части, срок — две недели (до двенадцатого января). Всё «по форме», корректно, без угрозы, но с ясным обозначением: расследование уже начато, Стрешнев — объект его.

Я отложил лист.

Удар пошёл. Как я и предполагал, с паузой в пять недель после провокации восемнадцатого ноября — ровно той паузой, которая нужна Мальцеву, чтобы съездить к тестю, забрать на себя всю подготовку доноса и параллельно провести его через министерство. Темп — точный.

Я взял колокольчик со стола. Короткий звон.

— Никифор.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Звоните немедленно Фёдора Игнатьича. И посыльного за Артемием Николаевичем. Пусть приезжает срочно.

— Есть.

Никифор вышел. Я стоял у окна, смотрел на Соборную. В девять утра уже светло. Фонари погашены. Снег на мостовой утоптанный, с жёлтыми следами у фонарей. Из трубы напротив — тонкий вертикальный дым; устойчивая антициклонная погода, температура минус двенадцать, день обещает быть ясным.

Моё тело, которое последние пять месяцев стало привычным к Ракитину, сейчас работало отлично. Пульс не поднимался. Дыхание ровное. Никакого «отскока», как после провокации Расторгуева. На этот раз удар был не неожиданным, а предсказанным, и в ответ я собирался в ту минуту, когда колокольчик ещё не остыл у меня в руке.

Через десять минут вошёл Сычёв.

— Павел Андреевич.

— Фёдор Игнатьич. Прошу, читайте.

Я передал ему лист. Сычёв сел за малый стол у окна, надел пенсне, читал медленно, как он читал все казённые бумаги в первый раз. Закончив, снял пенсне, протёр платком, надел снова.

— Это — Мальцев.

— Зять?

— Он. Больше некому. Пётр Тарасович съездил, и привёз. Формулировка — министерская, не губернская; губерния только оформила транзит. Решение принималось в Петербурге.

— Сколько у нас времени?

— Две недели. До двенадцатого. Это — тот срок, который губернатор обязан дать: меньше нельзя, больше — губернский чиновник даёт, только если сам в деле замешан. Долгушин — человек ровный, не замешан. Две недели — честно, по закону.