— Это законно?

— Законно полностью. У меня есть два аналогичных прецедента в Казанской судебной палате: восемьсот семьдесят шестого года купец Нижегородский (не путать с городом — фамилия) и восемьсот семьдесят восьмого года мещанин Тимофеев из Чистополя. Оба городские головы своих уездов, оба в коммерческом соучастии, оба переоформили ретроактивно. Оба прошли. У меня копии решений в конторе — к вечеру принесу.

— А ретроактивность, Артемий Николаевич? Это — юридически чисто?

— Ретроактивность здесь — не юридическая фикция, а корректировка документальной формы. Фактически вы с самого начала не получали дохода от товарищества — товарищество не прибыльно, у него ещё нет производства. Ваши пять тысяч были внесены, но не пущены в дело, они на счётах товарищества. Мы их возвращаем. Оформляем консультационные услуги задним числом — это корректировка, а не подмена. У Пивоварова есть метод делать такие переоформления аккуратно.

Сычёв записывал. Я смотрел на Белкина.

— Артемий Николаевич. Сколько потребуется времени?

— Сегодня составим черновик новой редакции договора товарищества. Сегодня же в три часа показываем Пивоварову. Он внесёт правки, заверит. Морозкина вы вызовете до двух часов — нужна его подпись. К вечеру — полный комплект: новая редакция, расписка о возврате вашего вклада, договор оказания услуг с приложением ежемесячных расписок, выписка из торговых книг. Сопроводительное письмо-ответ Долгушину я напишу к утру двадцать восьмого. К четвергу тридцатому числу пакет у губернатора.

— Срок до двенадцатого января. У нас с запасом тринадцать дней.

— У нас с запасом столько, чтобы успеть, если что-то сбойнёт.

— Хорошо. Пошлите сейчас за Морозкиным.

Морозкин пришёл в двенадцать дня. В том самом шубе, в которой вчера ехал из Глинок; воротник припорошён мелкой изморозью — холодное солнце на улице иней сушило быстро, но под подбородком он остался. Снял шубу. Сел. Слушал.

Белкин объяснил за пять минут, коротко, без юридических красот — как Белкин умел объяснять купцам.

Морозкин выслушал. Не задал ни одного вопроса по ходу. Это у него была манера в серьёзных делах: слушать до конца, потом говорить.

Когда Белкин закончил, Морозкин произнёс:

— Переоформим.

— Савва Парфёнович, — сказал я. — Мне важно, чтобы вы это не делали просто потому, что я в беде. Вы сегодня берёте на себя весь коммерческий риск. Мой вклад пять тысяч был гарантией вам, что я в этом деле всерьёз. Теперь гарантии нет.

Морозкин посмотрел на меня прямо.

— Павел Андреевич. У меня гарантия другая. У меня дома, на столе, со вчерашнего вечера лежит первый кирпич. Завёрнут в холстину. Сегодня утром я его положил рядом с рамкой, где у меня портрет отца. Сорок лет батя мечтал о здешнем кирпиче. Я двадцать лет ждал и не брался. Вчера взялся, и — есть первый. Это гарантия, которой хватит на весь риск, сколько его есть, даже если все пять тысяч пропадут. Они ваши — я их верну вам к завтрашнему утру в расписке. Это моё обязательство. Что касается вашего соучастия — оформим как консультационные услуги. Документы подпишем. Прибыль я вам буду выплачивать наравне с тем, как если бы вы оставались пайщиком. Это — моё слово; его в бумагах нет, но есть между нами.