Белкин тихо делал пометки в тетради.

— Прибыль как пайщику, — произнёс я. — Это — щедро, Савва Парфёнович. Договор оказания услуг такого не предполагает.

— Не предполагает, — согласился Морозкин. — Это я от себя. Договорённость вне документа. Будете у меня получать то же, что получали бы как пайщик, пока дело работает. Это — моё обязательство, личное. Я его держу.

Я посмотрел на него.

Морозкин был человек купеческой формальной сдержанности — за полтора года знакомства я увидел его открытым три раза, и каждый раз этот открытый Морозкин был сильнее, чем формальный. Сейчас — четвёртый.

— Савва Парфёнович, — произнёс я. — Ваше слово принимаю. Благодарю.

Я протянул руку. Он пожал. Рукопожатие в кабинете городской управы Бережанска двадцать седьмого декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, в двенадцать двадцать пополудни, при двух свидетелях (Сычёв и Белкин), между городским головой и старшим купцом города, — стояло выше любой расписки, которую Пивоваров заверит сегодня вечером.

Белкин тихо произнёс:

— Предлагаю документально всё оформить сегодня. Черновики готовлю к двум часам, к трём у Пивоварова.

— Оформляйте, Артемий Николаевич.

Морозкин надел шубу. У двери повернулся:

— Павел Андреевич.

— Да.

— Тарас Лукич думает, что он сегодня победил. Он нас завтра удивит.

— Удивит, Савва Парфёнович. В том и смысл.

Он вышел.

Остаток понедельника и весь вторник двадцать восьмого числа прошли в юридической мобилизации. Белкин с Сычёвым составили черновик новой редакции договора товарищества, расписку о возврате моего вклада, договор оказания консультационных услуг с приложением ежемесячных расписок (задним числом) и выписку из торговых книг товарищества (у Пивоварова в конторе с лета вёлся отдельный журнал для этого товарищества, туда внесли коррективы).

В три пополудни двадцать седьмого мы с Белкиным и Морозкиным были у Пивоварова. Пивоваров прочёл все документы, внёс несколько мелких правок (где-то уточнил формулировку, где-то сменил слово «соучастие» на «участие в управлении»), заверил печатью нотариальной конторы. Подписали все: я, Морозкин, Пивоваров как нотариус. Белкин — как присяжный поверенный обеих сторон, с отдельной припиской о том, что его участие сторонами согласовано и гонорар отдельный.

Всё вышло в двух экземплярах. Один — Пивоваров оставил в своём архиве (официальная копия). Второй — Морозкин взял в своё хранилище. Третий — мой, я взял в кабинет управы, в запертый ящик стола, где лежит дело номер восемьсот сорок семь и акт о провокации.

К шести вечера двадцать седьмого я был готов идти на ёлку, но вместо ёлки зашёл в кабинет управы — Белкин обещал к вечеру принести черновик сопроводительного письма Долгушину.