В приёмной советника Долгушина дежурил секретарь — молодой чиновник в форменном виц-мундире, с бумагами на столе и стопкой визитных карточек рядом.

— К Михаилу Петровичу?

— Стрешнев, городской голова Бережанска. По письму от двадцать седьмого декабря.

Секретарь провёл рукой по списку.

— Да, есть запись: «объяснения по статье 62 направить не позднее 12 января». Но вы — на день ранее?

— Я лично привёз. Посчитал правильным не пересылать.

Секретарь поднял брови — коротко, неофициально. Это у него было профессиональное удивление: приёмы у советника Долгушина происходили при нотариате, при поверенных, при чиновниках нижнего звена; городской голова уезда лично, из Бережанска, сорок вёрст, зимой — редкость.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Михаил Петрович сейчас у губернатора, вернётся через двадцать — двадцать пять минут. Чаю вам подать?

— Подайте, пожалуйста.

Я сел на деревянный диван у окна. В приёмной уже сидели два других посетителя: худой седой чиновник с папкой (из Новокрещенска, по поземельному сбору, как он сам коротко представился) и молодой человек в тёмном сюртуке, с длинными волосами, с лицом сосредоточенным. Второй, видимо, ждал кого-то по частному делу.

Чиновник из Новокрещенска, оказавшись рядом со мной на диване, заговорил первый — видимо, его разрывало от скуки ожидания.

— Антон Филиппович Перфильев, из Новокрещенска. Второй день жду приёма. Вчера Михаил Петрович весь день был в разъездах, сегодня — у губернатора.

— Павел Андреевич Стрешнев, Бережанск.

— Вы — тот самый Стрешнев? У меня племянник из Николаевки рассказывал — вы там в ноябре открыли воскресную школу?

— Открыли.

— Молодцы. У нас в Новокрещенске тоже пора бы, да некому. Учитель один на весь уезд, и тот пьёт.

Это было меня даже повеселило: у Перфильева была та особая манера уездного чиновника средней руки, когда говорят не формальными словами, а повседневно, с иронией к собственной среде. ГГ в Нижнеярске такая манера у чиновников почти отвыкла слышать — в двадцать первом веке публичные формулировки все обтягивали стандартом.

Секретарь принёс два стакана чая и сахарницу с мелким сахаром. Я отпил. Чай крепкий, горячий, хороший. После морозной дороги — как раз то, что надо.

Через двадцать три минуты из кабинета вышел советник Долгушин. Плотный, среднего роста, в форменном виц-мундире советника губернского правления с серебряными пуговицами, с орденом Святого Станислава третьей степени на правой стороне груди. Лет под шестьдесят — я понимал, что он ровесник Серафима. Седые бакенбарды аккуратно подстрижены, лицо выбритое. Глаза — усталые, но внимательные, с тем особым обзором опытного служащего, который за двадцать секунд умеет оценить посетителя по шубе, осанке, выражению, взгляду.