Я не собирался отдавать свой последний козырь, припрятанный на самом дне. Впившись в торговца цепким взглядом, я сухо и категорично отрубил часть сделки. В обмен на проезд мы передаем ему все четыре кувшина и ровно шесть плошек. Ёпта! Десять предметов. Ни черепком больше. Хасан понял, что дальше давить бессмысленно, и если он продолжит упорствовать, сделка сорвется, а роскошный товар уйдет к другому капитану.

Купец шумно выдохнул, демонстрируя крайнюю степень разорения и обиды. Он отрывисто кивнул и приложил ладонь к груди — знак согласия. Сделка была скреплена. Хасан быстро, озираясь по сторонам, проинструктировал нас сдавленным шепотом. Судно отходит послезавтра, с первыми лучами солнца. Мы обязаны явиться сюда в самую глухую темноту, до рассвета, и главное — не притащить за собой на хвосте портовых ищеек или стражу.

Мы медленно, пятясь спиной и не сводя глаз с нового компаньона, отступили в спасительный мрак. Когда мы окончательно скрылись среди нагромождения прибрежных скал, я привалился плечом к камню и закрыл глаза. Между лопаток вдруг прорвалась холодная, липкая испарина. Нервное напряжение отступало, оставляя после себя пустоту и дрожь. Мы только что отдали практически всё своё состояние, выстраданное кровью и мозолями, за жалкое обещание человека, имени которого толком не знали. Оставалось только неистово надеяться, что этот портовый волк знает цену мужскому слову и не продаст нас за пару лишних монет портовой страже на рассвете.

* * *

Двое суток в прибрежных скалах превратились в липкую, тягучую пытку, вымоченную в морской соли и паранойе. Время здесь утратило свои привычные рамки, дробясь не на часы и минуты, а на смену караула у портовой сторожки и периоды отливов. Мы с Лукьяном превратились в двух крабов, забившихся в самую глубокую расщелину. Один спал тревожным, чутким сном, вздрагивая от каждого крика чайки, пока второй, вжавшись в холодный гранит, буравил взглядом тропинку, ведущую из города, и мутный горизонт.

Я пытался использовать это вынужденное безделье с максимальной пользой. Мои многострадальные ступни, истерзанные горным переходом и ледяным ручьем, представляли собой жалкое зрелище. Я сидел на камне, свесив ноги в мелкую заводь, и морщился, пока соленая вода беспощадно вгрызалась в каждый порез, в каждую сбитую мозоль. Боль была такой, что хотелось выть, но я терпел, зная, что это единственный доступный мне антисептик. Этот метод был варварским, но он работал. После солевых ванн я выползал на берег и, вспоминая уроки грека Никоса, растирал между ладонями листья какого-то местного колючего кустарника, пока они не превращались в зеленую кашицу. Эту вонючую, жгучую мазь я втирал в раны, стиснув зубы до скрипа. Альтернативой было нагноение, а в этом веке это означало медленную и мучительную смерть от гангрены.