Лукьян послушно принялся тереть свои конечности, сняв такую же «обувь», морщась от боли и тихо скуля. Я действовал жестче, вгрызаясь тканью в кожу, пока та не начала гореть. Самочувствие было паршивым, но контроль над телом возвращался. Растирание стертых ступней на марше — процедура столь же обязательная, сколь и мучительная, но без нее мы бы не прошли и версты.
Неподалёку, среди камней, я приметил пучки подорожника и горько пахнущий чабрец — в этих местах его было в достатке. Мы наскоро сорвали листья, размяли их в ладонях до сока и приложили к ранам, стараясь закрыть самые глубокие порезы. Сверху туго обмотали ступни тонкой тряпицей, чтобы не слетело на ходу, и лишь потом натянули обратно своё жалкое «обутьё». Жгло так, что хотелось выть, но это было живое, правильное жжение — лучшее из того, на что мы могли рассчитывать.
Глава 12
Завтрак вышел коротким и безвкусным. Два куска вяленого мяса, твердого, как подошва старого сапога, и горсть сморщенного инжира. Я жевал эту сухомятку, глядя в одну точку, и чувствовал, как желудок протестует против такой диеты. Но выбирать не приходилось. Я быстро провел ревизию припасов: четыре лепешки, немного соли, одна полоска мяса. Хватит еще на сутки, если затянуть пояса до позвоночника.
— Ешь медленно, — наставительно произнес я, заметив, как Лукьян пытается проглотить инжир целиком. — Слюной размачивай. Нам нужно, чтобы энергия в кровь шла, а не кирпичом в кишках лежала.
Местность вокруг начала стремительно меняться. Суровый горный лес, к которому мы привыкли за время побега, отступал под натиском пологих, выжженных солнцем холмов. Трава здесь была сухой и желтой, она противно шуршала под ногами, а воздух стал густым и пахучим. Мы пробирались между рощицами древних олив с их узловатыми, искорёженными стволами, которые казались застывшими в муке великанами. Вдали то и дело поднимались столбы пыли — там тянулись проселочные дороги, и это заставляло меня нервничать.
Я старался держаться в стороне от натоптанных путей. Мы перебегали открытые участки, пригибаясь к самой земле, и ныряли в густые заросли олеандра при малейшем подозрительном звуке. Глянцевые листья кустарника давали отличную тень, но я знал, что расслабляться нельзя. Мы были в предгорьях, на виду, и любая случайная встреча с пастухом могла закончиться доносом Мехмеду.
Около полудня я замер как вкопанный. Ветер, до этого лениво гулявший по холмам, резко сменил направление. И вместе с ним пришел он. Запах.
Он был ни на что не похож: резкий, соленый, йодистый, с густым привкусом гниющих водорослей и бесконечного простора. Этот запах пробился сквозь аромат нагретого чабреца и пыли, ударив по рецепторам мощнее любого нашатыря. Лукьян, шедший следом, тоже остановился. Он смешно задвигал ноздрями, втягивая воздух, и медленно повернулся ко мне. На его осунувшемся, грязном лице медленно проступало выражение такого потрясенного недоверия, будто он увидел воскрешение из мертвых.