— Пост на северной тропе меняется в полночь, — шелестел толмач, глядя в угли. — Никос говорил, там обрыв, можно соскользнуть, если не знать брода.
Я кивал в темноте, мысленно чертя карту местности в голове. Я запоминал расположение троп, расписание патрулей, прикидывал направление к спасительному побережью Черного моря. Мой внутренний стратег собирал пазл по кусочкам. Бежать прямо сейчас, с голыми руками, звенящим железом на лодыжках и без припасов, означало добровольно сунуть голову в петлю. Нам нужно время. Время, чтобы накопить сухари, добыть инструмент для снятия оков (или дождаться, пока их снимут) и составить безупречный маршрут. А пока — я буду лепить горшки, улыбаться Мехмеду и ждать. Терпение — оружие тех, кто намерен выжить и нанести удар последним.
Глава 4
С течением недель наша с Лукьяном сырая кустарная фабрика превратилась в подобие солидного отлаженного механизма. Толмач, изначально казавшийся мне обузой, жалкой тряпкой, годной только на перевод хозяйских окриков, раскрылся с неожиданной стороны. Бывший посадский словно вспомнил, что руки у него растут откуда надо, и вцепился в эту возможность выжить мёртвой хваткой. Его природная сметка, погребённая под слоями галерного дерьма и страха, начала прорастать.
Он не просто размешивал глину. Лукьян чувствовал её консистенцию, безошибочно определяя нужную влажность, лепил идеальные ручки для кувшинов с маниакальной педантичностью сбрендившего перфекциониста и следил за обжигом так, словно в печи лежало золото скифов. Мы стали полноценными партнёрами. Я задавал форму и темп, он обеспечивал бесперебойную подачу материала и финальную доводку. Рабство стирает социальные границы почище чумы, оставляя лишь голую полезность человека.
Однажды вечером, когда жара спала, уступив место прохладному горному ветерку, я сидел у своего гранитного круга. Лукьян плюхнулся на корточки напротив, наблюдая, как я центрирую изрядно подсохший ком глины. Я смачивал ладони в деревянной бадье с мутной водой, сбрасывал капли и наваливался всем корпусом на упирающуюся массу.
В какой-то момент Лукьян перестал жевать травинку и уставился на мои руки немигающим взглядом. Его лоб прорезала глубокая морщина.
— Семён… — начал он глухо, и голос его прозвучал непривычно серьёзно, без обычного заискивающего тона. — Ты ведь не гончар на самом деле.
Я продолжал давить на глину, выравнивая её по оси, даже не подняв глаз. Круг мерно поскрипывал, словно недовольный старик.
— С чего такие выводы, друг мой наблюдательный? — бросил я, не сбавляя темпа вращения.