По ходу дела я устроил толмачу экспресс-курс «юного керамиста». Работая, я постоянно бубнил себе под нос лекции, заставляя его слушать и вникать.

— Щупай, Лукьян. Дави пальцем, — приказывал я, бросая ему ком сырья. — Если мнётся туго, но поддаётся и держит форму, а к пальцам липнет лишь слегка — самое оно. Если размокла и лоснится — подмешай сухой глины, иначе поплывёт на круге.

Я учил его читать печь по оттенкам дыма: белый и густой означал сырость в дровах, когда вода выгорает; когда дым редеет и почти исчезает — пошёл ровный жар.

— И слушай звук, — наставлял я, щёлкая ногтем по остывшему горшку. — Звенит чисто — значит, прожглось как надо. Звук глухой, как по гнилому дереву, — ищи трещину, такой только на выброс.

И Лукьян схватывал эти премудрости на лету. Его пальцы нашли новое применение. Я доверил ему лепку мелкой фурнитуры. Толмач сидел на земле, высунув от усердия кончик языка, и тщательно выкатывал глиняные жгуты, превращая их в аккуратные ручки для кувшинов, формировал крышки с удобными пимпочками и вытягивал изящные носики-сливы. У него получалось ровно, без швов, и это экономило мне уйму драгоценного времени.

Тестовый период закончился, и мы заложили в агрегат первую по-настоящему объемную партию товара. Двадцать глубоких мисок и десяток пузатых горшков. Яма гудела, переваривая дрова, воздух над ней дребезжал маревом. К моменту выемки у меня живот свело от напряжения. Мы доставали изделия рогатинами, ставя их на сухую доску, и тут же начали ревизию.

Семнадцать мисок и восемь горшков издали нужный, высокий звон. Три плошки и два сосуда дали глубокие продольные трещины, превратившись в брак. Процент потерь оказался ожидаемо высоким — сказалось отсутствие нормальной заслонки, из-за чего в конце обжига внутрь ворвался сквозняк, устроив температурный шок. Я раздраженно отшвырнул лопнувший кувшин в кучу мусора, но ум понимал: для самодельной норы в земле и глины из-под ног результат более чем достойный. Я знал, как снизить процент брака к следующей загрузке, нужно только выложить горловину печи камнем поплотнее.

На следующее утро Мехмед прислал пару крепких мулов. Посуду аккуратно проложили сухой соломой в плетеных корзинах, и хозяин лично повел караван по извилистой тропе вниз, в местную деревню. Мы с Лукьяном остались у навеса, провожая процессию напряженными взглядами. От реакции покупателей зависела наша жизнь на ближайшие месяцы.

Хозяин вернулся во второй половине дня, когда солнце еще не начало клониться к западу. Его мулы шагали налегке. Едва завидев нас, Мехмед спрыгнул с седла и пружинистым шагом направился прямиком под навес. На его загорелом лице цвело нескрываемое, прагматичное удовольствие человека, сорвавшего куш без особых вложений.