Наткнулся на кожаные фляги. Встряхнул одну — внутри глухо плеснуло. Откупорил пробку, и в нос ударил резкий, кислый запах кумыса. Я на мгновение замер, чувствуя, как жажда жжет гортань, но тут же опомнился. Кто их знает, сколько они из этих фляг лакали и какими болезнями их прадеды в юртах болели. Жизнь в двадцать первом веке приучила меня к брезгливости, которую не вытравили даже галеры.

Я методично перевернул каждую флягу, выливая белесую жидкость прямо в полынь. Кумыс впитывался в землю, оставляя на стеблях кислые потеки.

— Пустые нужнее будут, — пробормотал я сам себе. — Промоем у первого же ручья, наполним чистой водой. Своя слюна всяко слаще чужого пойла.

Лошади — три верховых и одна заводная — всё ещё нервничали. Рыжий мерин, самый крупный из четверых, перебирал ногами, косясь на меня тёмным, влажным глазом. Я медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к нему.

— Ну-ну, тише, родной, — я заговорил спокойным, низким голосом, протягивая руку к поводьям. — Свои теперь. Хозяин твой ушёл, а нам с тобой еще долго скакать.

Мерин всхрапнул, но голову не отстранил. Я почувствовал ладонью тепло его шеи, твердые мышцы под короткой шерстью. Лошади чувствуют, когда рука уверена. Если ты не боишься, и они успокаиваются. Я перехватил поводья остальных коней. Степные лошадки — коротконогие, лохматые, с крепкими копытами. На таких не на парад ехать, а по степи сутками пыль глотать. Именно то, что доктор прописал для нашего спринта к Дону.

Я быстро проверил снаряжение. Сёдла легкие, деревянные каркасы обтянуты кожей, высокие луки позволяют крепко сидеть даже в пылу схватки. Поправил подпругу у рыжего, проверил, не забились ли камни в копыта. Всё было исправно. У этих воинов лошади были в большем порядке, чем они сами.

Я подошёл к одному из убитых, на котором была надета овчинная безрукавка. Снял её, стараясь не запачкаться. Вещь воняла прогорклым жиром, старым овчинным потом и дымом костров так, что у нормального человека случился бы обморок. Но в степи на рассвете ветер прошивает даже кости, а эта вонючая шкура была отличной защитой. Я натянул её на себя. Плечи сразу ощутили приятную тяжесть и тепло.

Лукьяну я швырнул такую же, снятую с другого. Ещё мы отрезали куски ткани от их нательных рубах, приспособили их под портянки и стянули с них сапоги. У двоих они оказались нам впору. Я решил не переодеваться в татарскую одежду полностью: всё-таки нам идти на свои земли, и дозорные могли по ошибке пустить в нас стрелу.

— Надевай, посадский. Всё, что дал. Теперь ты у нас не бродяга, а грозный воин степи. Только саблю эту подальше за спину сдвинь, чтобы она тебе между ног не путалась, когда в седло лезть будешь. А то еще сам себе чего лишнего отрубишь, лечить тебя некогда будет.