— Жаль, — протянул он. — Ну, ничего. Ты просто не пробовала.
Четвертая ложка. Слипшаяся ягода прошла по языку и оставила кислую горечь, будто сама пища была оскорблена необходимостью в этом участвовать. Теперь она глотала иначе. Медленно. Через усилие. Словно вместе с кашей проталкивала обратно в себя сознание, злость и способность ненавидеть не теоретически, а предметно.
— Ложечку за тётушку, — голос у него стал ниже, вкрадчивее, — которую ты предала, — он держал ложку у её губ, а в глазах плясала мерзкая радость. Айрис чуть наклонила голову, пряча дрожь. Но в глубине взгляда уже шевелилось другое. — Ложечку за Аймана, да, потому что… — протянул Мотыль, поднося ложку почти к самым губам. Айрис посмотрела на него ровно секунду. Потом резко, без предупреждения, выплюнула кашу ему прямо в лицо. Слепая вязкая масса размазалась по щеке, по губам, стекла по подбородку. Это было мелко. Почти бессмысленно. Почти по-детски. И прекрасно.
— Ах ты, сука! — рявкнул он, отшатнувшись. — Наелась, что ли?!
***
Айрис проваливалась в бредовые сны и мучилась кошмарами. Порой ей слышалось, будто наверху ходят люди. Тяжёлые сапоги скрипят по снегу, шаги гулко отдаются в камне. Кап… кап… Может, это всего лишь талая вода сочилась по стенам, но в темноте любой звук быстро деградирует до угрозы и начинает работать на вражескую сторону. Ей чудилось, что «мальчики» Мотыля уже здесь, стоят в углу и ждут, когда их позовут. Она слышала шорох одежды, чувствовала шаги, хотя прекрасно знала: в комнате никого нет. Ничего, кроме вони, крови и неё самой. Этого и без подкрепления хватало с избытком.
С каждым разом граница между сном и явью истончалась. Чудились запахи: скисший пот, дешёвые духи, тёплый хлеб, оставшийся в памяти, где ему, видимо, и суждено было жить дальше. Слышались голоса, будто в углу кто-то переговаривается. Хуже всего были прикосновения: лёгкие, скользящие, словно чьи-то пальцы проводили по плечу, по волосам, по шее. Она дёргалась, пытаясь их стряхнуть, но под рукой каждый раз оказывался только холодный воздух.
Подвал то сжимался, то, наоборот, расползался до бесконечности. Превращался в кошмарную территорию, где уже нельзя было понять, что происходит на самом деле, а что выдумывает измученный мозг, лишь бы не сидеть в тишине один на один с ужасом. Поэтому, когда её действительно кто-то коснулся, Айрис выгнулась, зашипела и вслепую попыталась боднуть головой, но задела только воздух.
— Рири! Боже, какой кошмар!
Её скрутили, сжали. Странно бережно, как хватают ребёнка, который уже весь в жару и бреду. Нос уткнулся в чью-то грудь. Ткань под лицом была мягкой, чуть влажной от пота, а запах оказался таким знакомым, что от него стало почти больнее, чем от ножа. Не просто кожа и хлопок. Там был дым из камина в княжеском доме Эреннэлда, терпкий старый парфюм тётушки Эленвэ, след конского пота из конюшни, куда они с братом бегали детьми. Всё это смешалось в один запах, родной до тошноты.