Мысль о наследнице Эреннэлда пришлось отложить. Как минимум, до момента, когда из комнаты выйдет этот человек.
Глава 35.
Айман вернулся поздно, и тишина в доме уже перестала быть вечерней, перешла в ночную форму существования: вязкую, устоявшуюся, с правом собственности на коридоры. Дом спал. Кроме одной прекрасной змейки. В этом он не сомневался.
Амрит, как всегда, стоял у двери. Его невозмутимость давно перестала изображать просто службу и стала отдельным государственным институтом: господин возвращается, последствия снимают верхнюю одежду.
— Всё спокойно, милорд, — тихо сказал он, принимая камзол. — Леди Айрис в своих покоях. Свет не горит, но Марта перед сном подносила чай. Леди Мариэн сегодня разбила окно на террасе. Совершенно случайно, разумеется.
Айман кивнул, не спрашивая о Марилен. Его интерес касался только обозначенных персон. Остальное являлось фоном, особенно если он имел привычку носить драгоценности, плакать и считать себя центром семейной географии. Окно было важнее: его хотя бы можно заменить. Главное, Мариэн не поранилась и, вероятно, не использовала арифметику как алиби.
Он поднимался медленно, из редкого удовольствия владеть каждым шагом. Совет прошёл идеально: Альверон насторожен, Мардон выжат до тени, остальные тянут уши, боясь пропустить полуслово. Конфликт вышел на поверхность, обострился, но остался в границах, очерченных им заранее. Теперь его следовало не гасить, а выдерживать, как сталь в холодной воде, пока не придёт час удара.
Но сегодняшний вечер был не для столкновений. Пусть король и канцлер утешаются собственными версиями происходящего, бедняги тоже имеют право на домашнее рукоделие из заблуждений. Этот вечер был о другом: впервые войти в её покои не украдкой, просто прийти и остаться.
У двери Айман замедлил шаг. Не стучал, только вслушался: сместилось ли её дыхание, уловила ли она его присутствие, поняла ли, что это уже выбор. Затем повернул ручку.
Айрис не спала. Но делала вид, причём с достоинством, будто сон был её последним независимым владением, а он явился с королевской печатью на реквизицию подушки. Она лежала под одеялом, укрывшись скорее из принципа. Это уже не было бронёй. Но приглашением тоже не стало. Попытка сохранить остаток покоя, где она ещё могла числиться самостоятельной единицей.
Из-под покрывала выбивались только кудри: густые, тёплые, разметавшиеся по подушке и даже сейчас сохранявшие собственное мнение. Она слышала всё: как он вошёл, как прикрыл дверь, щёлкнув замком, как снял камзол, расстегнул пряжку и замер без спешки. В каждом движении была пугающая уверенность: он пришёл точно не согласовывать своё присутствие с её подушкой.