С улицы донёсся протяжный фальшивый вой, кто-то распевал похабную солдатскую песню про мельничиху и трёх стражников. Голос был настолько характерный, что Айман без труда определил певца: один из лордов Совета, любивший изображать народного человека и неизменно позоривший эту роль на второй кружке.
— Ты даже не представляешь, насколько я её обожаю, — проговорил Айман неожиданно серьёзно. — Но шанс слишком хорош, чтобы пройти мимо.
— Решай сам. Учти: это декорация. Красивая, полезная, но декорация. И я не удивлюсь, если к тому моменту ты уже не будешь Первым помощником Канцлера. Или вообще не будешь числиться в канцелярии.
— Я тоже. Впрочем, я готов. Тебе понравится. Обещаю.
— Не сомневаюсь, дорогой, — хищно улыбнулась она. — Если девочка сыграет роль как надо, голод будет говорить её голосом. Мне пора. Привет племяннице. Как её зовут? Ах да. Айрис.
Отражение исчезло. Зеркало показало кабинет и тех, кто в нём остался: Аймана и Мотыля. Последний, несмотря на расцарапанную щёку, источал мерзкое самодовольное одобрение. Лицо выражало бурную внутреннюю работу, и не только политическую: планы складывались, связи отмечались, а рядом с ними уже копошились грязные фантазии о милой племяннице Аймана — удастся ли когда-нибудь увидеть её ближе, чем позволяют приличия, толпа, переулок, случайное касание, одно мгновение чужой уязвимости.
— Великолепная декорация, — пробормотал Мотыль, уже уходя в этот липкий внутренний подвал.
Раздача еды в бедных кварталах, конечно, благо. Особенно если Айрис окажется с малой охраной. В толпе всегда можно потеряться, задеть плечом, наклониться рядом, прошептать что-нибудь грязное под шум мисок и благодарностей. Мотыль мечтательно сощурился, и только потом заметил: Айман продолжает смотреть.
Без угрозы. Без сарказма. Хуже.
Так смотрит хирург, обнаруживший гниль под повязкой и уже решивший, где резать. Айман не моргнул, не произнёс ни слова, но в кабинете стало тесно от несказанного. В этом взгляде не было ярости. Только решение. И понимание: этот человек опасен не только в грязи, но и рядом с уязвимым. Рядом с тем, что Айман пометил своим. Значит, подлежит контролю. Или утилизации.
Мотыль замер. Улыбка сползла.
Он знал, что Айман умеет ждать. В памяти всплыло скользкое: «Да ладно, господин Айман, просто шутка была…» Та шутка стоила человеку пальцев. Потом языка. Потом самого шутника. У Аймана всё фиксировалось. Если он смотрел так, черта уже пройдена, даже если виновный ещё не успел получить уведомление.
Мотыль кашлянул, будто проглотил кость, и резко уткнулся в бумаги, стараясь дышать не громче дозволенного.