Преданность, конечно, красива в юности. Потом от неё слишком много трупного запаха.
— Держись в стороне от ударов, и ты останешься тем, кто выбирает, когда входить в бой, — Астара посмотрела на него чуть мягче, чем требовал момент.
Мотыль, стоявший за его спиной, едва подался вперёд. Эту фигуру хотят сохранить. В Ноктарионе, в Миреноре, в этой тихой комнате с дурным зеркалом Айман был узлом, к которому тянулись руки сильнее местных. Чем-то более дорогим и потому более опасным в обращении.
И рядом с ним проходила Айрис.
Мотыль записал это в себе не словами даже, а маршрутом: девушка у плеча, девушка в коридоре, девушка рядом с центром. Ценный товар редко лежит на витрине. Его охраняют. Иногда слишком явно. Иногда так явно, что охрана сама становится схемой для обхода.
Мысль была подлой, рабочей и потому прекрасной в его понимании.
Глава 39.
Мардон и прежде не любил приезжать в дом Калнартирионов. Протокол тут был ни при чём: он, бедняга, давно служил занавеской для вещей, которые в приличных архивах проводят по графе «нежелательно вслух». Главной угрозой оставалась леди Марилен, женщина безупречной внешности и с разговорной неосторожностью, которая обычно тщательно взращивается в деньгах и безнаказанности. Иногда Мардон искренне не понимал, что именно удерживает её рядом с Айманом: чувства, фамилия или разновидность семейного шантажа, которую хорошие дома упорно именуют союзом двух родов, а плохие честно называют несчастьем с позолотой.
Второй причиной был сам дом. В стенах Калнартирионов Айман становился тише, сдержаннее и поэтому опаснее. Пространство подчинялось ему без крика: кресла стояли, будто знали устав, лампы горели в правильном градусе, слуги молчали не из страха, а из давно усвоенной принадлежности к порядку. Даже воздух тут казался нанятым. Мардон чувствовал это нутром, предательский орган без воспитания, которое всегда реагировало раньше рассудка и, как назло, правдивее.
Он пытался думать о Совете, расследовании, комитетах, хлебе, соли и прочей высокой государственной скуке, которой потом украшают хроники, чтобы не писать честно про голод, трусость и чужие амбиции. Но тело помнило иное: власть легко превращается в желание рядом с тем, кто умеет приказывать без нажима. В другом месте он, возможно, даже признал бы это возбуждающим. Здесь это выглядело поражением, оформленным по форме, заверенным печатью и подписанным без чернил.
Дверь открыл молодой человек.
Высокий. Собранный. И раздражающе красивый породистой, почти ленивой изящностью, которая обычно бесит сильнее уродства, потому что последнее хотя бы не делает вид, будто не старается. Тёмные волосы падали на плечи с бесстыжей грацией, скулы были точны до неприличия, губы казались праздными ровно до первого слова. Взгляд — вежливый. Нож, поданный на серебре, с приложенной салфеткой и выражением «это только для вашего удобства».