Он ушёл, не оглядываясь. Дверь закрылась почти неслышно, но с финальным щелчком, в котором чувствовалась пауза хорошо сыгранной сцены. Айрис осталась стоять, кутаясь в одеяло до подбородка и старательно не думая. Мысли, разумеется, пришли сами: медленно, исподтишка, как вода под порог. Она села на кровать, откинулась на подушку поперёк, как обычно, и вдруг поймала себя на раздражённом вздохе.
— А поцелуя не будет? — пробормотала она вполголоса, почти с упрёком, и тут же прикусила язык. Это что, обида?
Айман за дверью остановился на один вдох. Он не поцеловал её, хотя хотел развернуться, вернуться, прижать к постели и заставить звать его по имени вместо бесконечно дурацкого «дядя».
Если бы позволил себе поцелуй — не ушёл бы. А остаться сейчас значило не просто проиграть, а отвлечься именно тогда, когда отвлекаться опасно для жизни. И ещё внутри зудела почти детская, отвратительно унизительная обида: вдруг она позволила этому стареющему псу коснуться себя так же легко, как терпела его хрюшкоподобного сына ради игры? Мысль была низкой, ревнивой и недостойной. От этого она не становилась слабее.
Союз был заключён именно так, как и должен был заключаться между ними: два хищника спорили, кто кого спасает, стоя по пояс в сухом порохе и заботливо передавая друг другу свечу.
Глава 24.
Карета неспешно катилась к дому Арундиэлей. Достаточно торжественно, чтобы в ней могли везти невесту, покойника или политическую проблему, пока ещё прикрытую кружевом. Айрис сидела прямо, ладони на коленях, подбородок опущен, чтобы выглядеть слабой, но не жалкой.
Внешне она напоминала невинную жертву чужих обстоятельств, внутри же обстоятельства уже давно лежали на столе, подписанные, разложенные по папкам и готовые к использованию.
Марилен поверила сразу. Лекарства от нервов, тяжёлые стены, показная усталость и просьба поехать одной были поданы нужным тоном: немного слёз, немного достоинства, капля «я не хочу никого тревожить» и вот уже тётушка умилена, встревожена и полностью бесполезна. Лучшее состояние для родственника в день серьёзного преступления против чужой репутации. За шторками рассыпался слишком яркий столичный свет. Он будто наблюдал, насмешливо прищурившись, и Айрис очень хотелось сказать ему, что свидетели уже запланированы на позже.
Дело было уже не в репутации. Репутация — материя текучая: при необходимости её отмывают, перешивают, сжигают или увозят в Зират под новым именем. В семье у Айрис уже имелся поучительный прецедент, хотя мать, разумеется, предпочла бы называть его творческим переосмыслением семейных обязанностей.