— Дыши глубже, — произнёс он тоном, не предполагавшим возражений. — Тебе нельзя волноваться по пустякам.
И, подтянув её руку ближе, коснулся губами изуродованного пальца — бережно, на резком контрасте с тем, каким был минуту назад. Айрис дернулась, нежность, эта коварная дрянь, ударила точнее любого приказа.
— Я не уверена, — вздохнула Айрис, зарывшись носом в подушку. — Из признаков только отсутствие месячных, — она замолчала на секунду, а потом ядовито добавила: — …и изжога при каждом упоминании твоего имени.
— Тогда завтра пришлю лекаря, — отозвался Айман с абсолютной будничностью. — Он тебя осмотрит. И скажет точно.
— А если нет? — прошептала она с мстительной интонацией.
— Значит, попробую снова.
— Интересно, как ты будешь пробовать, если я тебя больше не подпущу на пушечный выстрел, — пробормотала Айрис, всё ещё не разворачиваясь к нему лицом.
Айман не заставил себя ждать ни секунды:
— Я вооружусь лимонными пирожными, — невозмутимо ответил он. — Приду с миром. И сахарной пудрой, — добавил, чуть сместив её ближе, словно укладывал под себя последнюю, самую важную часть мозаики. — Но всё это — лирика. Разберёмся с этим завтра, — он зевнул, уже не скрываясь. — А теперь… спать.
Айрис ещё хотела что-то добавить. Уколоть. Шепнуть. Или хотя бы напомнить, насколько он мудак. Но язык не повернулся, и не потому, что нечего было сказать. Просто не хотелось. Нервная система, пережившая неделю революции, подвала, исчезновений, смерти, слухов и Аймана Калнартириона в полном комплекте, наконец собралась на профсоюзное собрание и постановила: хватит.
Айман уснул почти мгновенно. Прямо посреди фразы. Плечо чуть дёрнулось, дыхание стало глубоким. И да, конечно, начался храп.
Айрис в темноте закатила глаза. Не демонстративно, для себя. Раньше бы пнула. Или свернула подушку. Или ущипнула и притворилась спящей, будто не она. Но сейчас это было не шумом. А звуком жизни. Знаком того, что он рядом. Что он дома, никто важный не умер, и мир — хоть на одну ночь — на месте.
Что храп, возможно, лучшая музыка этой весны.
Айрис подтянула на себя одеяло, зарылась в изгиб его тела и молча позволила себе уснуть. Спокойно.
Эпилог
Айман стоял у окна кабинета, застёгивая пуговицы на траурном камзоле. Чёрная ткань сидела безупречно, сборно, с потёртой аккуратностью, выдавая: вещь ожидала своего часа с дисциплиной палача. Лацканы были вычищены, манжеты лежали ровно, ворот не давил. Всё в этом костюме говорило о предусмотрительности, что на похоронах собственной жены выглядело почти неприлично. Впрочем, приличие давно было внесено в список декоративных понятий, рядом с супружеской верностью, родовой честью и прочими мелкими музейными насекомыми, которые хорошо смотрятся под стеклом и плохо выживают в доме Калнартирионов.