— …мне, возможно, придётся лично убедиться, насколько хороша у тебя память, — закончил он тихо, почти ласково. — И тогда мы оба узнаем, что ты запоминаешь лучше: сухие страницы Нара… или ощущения, когда сама становишься героиней его произведения.
Его дыхание коснулось чувствительной кожи за ухом, тёплое, размеренное, опасно близкое. Прядь волос всё ещё оставалась между его пальцами, слегка натянутая, как поводок, который он пока не собирался отпускать.
Он отпустил прядь без резкости. Тишина после его слов вышла почти беззвучной, но такой, где сказанное продолжает жить. Айрис, возможно, хотела выдержать паузу. Или сказать что-то острое, лёгкое, смертоносное. Но пальцы на подоле остановились, забыв прежний ритм. Она выпрямилась слишком чётко, дышала слишком размеренно — и в её взгляде на миг вспыхнуло не смущение и не страх. Презрение. Настоящее.
К самой мысли, что он мог бы посметь.
Это ударило как ледяная вода по огню, уже ухватившему ткань. Айман не вздрогнул, слишком хорошо держал себя. Но лицо стало иным: тончайшая плёнка удовольствия, почти невидимая, сорвалась. Остался каркас.
Айман выпрямился без пафоса. Движения не стали резче, но из них исчезла тень близости.
— Если хочешь играть в амнезию — я не против, — сказал он спокойно, как преподаватель, поправляющий дерзкого ученика. — Это изящнее, чем отрицание. Но будь добра: или не вспоминай вовсе, или вспоминай с точностью. Если решила оперировать намёками, тебе придётся столкнуться с тем, кто их изобретал., Он задержал взгляд на её лице, скорее глядя сквозь. — Прими это как комплимент. Не каждый способен поставить меня в положение, требующее подтверждения очевидного—. В этой ровной фразе, вычищенной от страсти, чувствовалась его настоящая сила: не в желании, а в том, как быстро он умел тушить в себе реакцию.
Она не отвела глаз. Но он видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подол. Остальное не дрогнуло. И за это он по-настоящему её уважал.
Айман шагнул ближе и взял её под локоть. Осторожно. Почти нежно. Но так берут вещь, которую намерены унести, не спрашивая.
—Я просил подать карету, — сказал он тихо, и голос вернулся к прежнему тону: вежливому, усталому, безупречно выверенному. — Будь добра, отыграй спектакль до конца. Уверен, Марилен уже в курсе и сплетен, и твоего состояния. Не подвергай тётушку риску разочарования. Она обожает драму, особенно когда может рассказать о ней первой.
Глава 19
Карета шла ровно, почти как отчёт, заранее одобренный всеми, кого потом всё равно повесят в примечаниях. За окнами тянулись серые, надёжные улицы, но Айман смотрел не на них. Он смотрел внутрь: туда, где сходились вероятности и неприятно мигало одно совпадение. Письмо. Тонкий лист. Укороченный почерк. Дата, от которой уже нельзя отмахнуться, разве что вместе с рукой.