Айман чуть склонил голову. В этом она была права. Марилен не требовалась правда. Ей хватило бы ощущения, что её место заняли. Жена, хозяйка, центр семейной пьесы — вдруг массовка у чужой двери. Для некоторых это не обида. Это государственный переворот в пределах туалетного столика, с немедленным введением чрезвычайного положения и санкциями против всех причастных.
— Значит, будем учитывать, — сказал он. Айрис усмехнулась без веселья.
— Прелестно. Моя честь, твоя жена и семейная паранойя как новый пункт повестки.
— Не самый худший пункт.
— Худший ещё впереди, да?
Айман наклонился и поцеловал её в висок — медленно, без вызова Марилен за дверью, без шкафной акробатики и угрозы быть обнаруженными. Айрис могла отстраниться, но не стала.
За пределами комнаты дом снова делал вид, что остаётся приличным. Где-то внизу хлопнула дверь, прошёл слуга, хрипло кашлянул сторож. Всё продолжалось: чай остывал, браки трещали, женщины собирали обиды в будущие преступления. Семейная жизнь, если смотреть честно, вообще часто напоминает заговор с общей столовой, плохой вентиляцией и очень дорогими занавесками.
Марилен шла по коридору в сильнейшем раздражении, надеясь поймать кого-то из зазевавшихся слуг и отыграться. Она не нашла их, ничего, что можно было бросить Айману в лицо или унести к родителям как доказательство. А эта несносная парочка где-то в глубине дома, наверняка, вдвоём над ней потешаются и строят свои дурацкие планы, будто день рождения – это не праздник, а масштабная политическая интрига, в которую Марилен не позвали.
А еще в комнате Айрис пахло Айманом. От подушки.
Глава 41.
Середина ноября подкралась без шума, в лучших традициях сезонной подлости. Дни слепились в вязкую массу из образцов тканей, списков, рассадки, благотворительных распоряжений и прочей светской некромантии, при которой каждый клочок ленты ведёт себя так, будто от него зависит не очередной парад родовой добродетели, а сохранение миропорядка. Подготовка к празднику, официальному мероприятию, разумеется, совершенно не имеющему отношения к чужому тщеславию, вытягивала из Айрис не время, а внутренние органы, аккуратно, по описи и с подписью ответственного лица.
Чем ближе подползал день, тем навязчивее делалась мысль о радикальной оптимизации бытия: бросить всё, оставить Аймана в его любимом болоте из заговоров, саботажа и знати с хроническим дефицитом совести, а самой лечь под плед и неделю считать подвигом уже то, что одна нога шевельнулась без письменного приказа сверху.
Но день всё-таки настал. Девятнадцать лет назад матушка исторгла её в мир вместе с пакетом сопутствующих неудобств: титулами, родственниками сомнительного качества, фразами о «гордости дома» и регулярной обязанностью доказывать окружающим, что она не просто улучшенная версия собственной матери, а отдельная единица с более приличной причёской и лучше развитым инстинктом не умереть от семьи раньше срока.