— А этот что тут забыл?
Через одного, в гуще очереди, стоял Мотыль. Одеждой он не выделялся. Зато от него исходило ощущение мелкой заразной дряни, от которого кожа заранее решает, что ей всё это не нравится. Самодовольная ухмылка годилась разве что для смазывания сапог, взгляд блестел, будто он уже совершил гадость и теперь ждал, когда жизнь вручит ему за усердие грамоту и новую жертву. Когда подошла его очередь, он даже не глянул на котёл. Только на Айрис. Открыто. Липко. С мерзким теплом, которое не имеет ничего общего ни с вежливостью, ни с человеческим интересом, зато отлично подходит для плесени:
— Доброго дня, дорогая именинница. С праздничком вас... Вы сегодня раздаёте кашу, будто всю жизнь держали в руках не только ложку.
Он склонился ближе, чем позволяли приличия, совесть и базовые санитарные нормы. Айрис улыбнулась приветливо, почти даже ласково, повернулась к котлу и зачерпнула кашу с мягкостью, которую можно было принять за смирение. Совсем чуть пролила. Горячий серый комок соскользнул по краю и шлёпнулся точно на костлявую руку Мотыля. Он зашипел, отдёрнул ладонь, но не всерьёз. Скорее отметил болевой факт для внутреннего делопроизводства, привыкший считать страдание рабочим издержкам окружающих:
— Ну вот, — процедил он, всё ещё ухмыляясь. — А я ведь хотел сделать тебе подарочек. Ты ж у нас дева благородная: сама раздаёшь, с жаром, с участием. Самоотверженность поражает, — он сделал паузу, будто надеялся увидеть трещину на её лице. — Вот я и подумал: надо бы как-то компенсировать. По-человечески. Личнее.
— Спасибо, не нужно, — произнесла Айрис с учтивостью, уже достигшей температур льда. — У меня всё есть. А вы… наслаждайтесь кашей, — она чуть наклонила голову. В переводе с придворного это значило: либо ешь, либо исчезай, потому что отдел внутренней вежливости на грани забастовки.
Мотыль хмыкнул, довольный, будто допустили к маленькому интимному унижению. У некоторых мужчин, видимо, вся романтика сводится к тому, чтобы безнаказанно оставить грязный след в чужом дне:
— Естественно, — протянул он, зачерпывая ложкой. — Халява же, — он покосился на Эру: — Ты бы так не напрягалась. Я не с инспекцией.
У женщины скрипнули зубы. Это был самый вежливый ответ из всех, которые ей ещё позволял закон и место. Мотыль неторопливо полез в карман рукой с ложкой и извлёк цепочку. Металл блеснул, звякнул почти весело, как умеют звенеть только чужие мерзости, когда уверены в своей безнаказанности.
— Знакомая штука, да? — спросил он негромко, глядя только на Айрис.
Внутри у неё всё сжалось, выровнялось и замерло. На цепочке висел мужской кулон: простой, с гранатом, чуть потёртый по краям. Такие вещи не путают. Их носят в памяти дольше, чем следовало бы любому психически благополучному человеку.