— Спасибо… — произнесла она дрожащим голосом, чуть громче, чем требовалось. Комментарии стихли. — Спасибо, что… решили вернуть мне папин кулон… — она вдохнула, и пальцы у горла дрогнули в правильной, почти учебной композиции. — Я очень тронута… — продолжила она, глядя на кулон с почти болезненной нежностью. — Это так неожиданно… так по-доброму…
Мотыль стоял ошарашенный, не зная, что делать дальше: аплодировать, отступать или звать свидетелей, что его только что ограбили именем морали. Он готовился к липкому торгу, к мерзкой паузе, где под «передай дяде» будет лежать привычное «а ты могла бы и отблагодарить». Но Айрис за секунды развернула спектакль, что не отдать цепочку теперь значило бы вырвать последнюю память об отце у осиротевшей благородной девушки на глазах у бедняков, в день её рождения, пока она кормит их кашей. Социальный суицид в его простейшей форме.
Он моргнул слишком медленно. Айрис уже потянулась вперёд и с неожиданной ловкостью выхватила цепочку из его пальцев, будто не по расчёту, а по чувству. Что было особенно смешно, потому что сердце в таких делах обычно годится только на роль декорации:
— Дорогой друг… благодарю, — выдохнула она мягче, но так, чтобы услышали все.
И тут же коснулась платком уголка глаза, стирая слезу, которой не было, с безупречной женской искренностью, от которой рушатся чужие планы и карьеры. Позади какая-то дама из очереди даже сдержанно зааплодировала. Миренор, конечно, летел к чёрту на всех парусах, но вкус к театру у народа оставался достойный.
Мотыль стушевался. Всё пошло не так. Он молча отступил на шаг:
— Я обязательно расскажу дяде о вашем благородном поступке, — произнесла Айрис, обернув цепочку в платочек и прижав к сердцу. Голос был ровный, чуть дрожащий, как и полагается после встречи с прошлым, которое почему-то принесли тебе уличной грязной рукой вместе с одеколоном дешёвого самодовольства. За спиной Эра коротко хихикнула. Поняла всё. Возможно, даже больше, чем требовалось для спокойной жизни. — Это так трогательно, — продолжила Айрис, слегка повернувшись к толпе. — Я надеюсь, никто не будет возражать, если я добавлю господину чуть больше каши?
Она невинно улыбнулась, что половник сам собой должен был канонизироваться. Несколько человек буркнули: «Да лей уж», кто-то снисходительно кивнул, как будто санкционировал государственную награду.
Мотыль поднёс миску. Айрис аккуратно вылила кашу, чуть с избытком, чуть небрежно, с изящным жестом, в котором удивительным образом ужились великодушие, усталость и очень умеренное желание ошпарить человека за всё хорошее. Край половника едва коснулся его пальцев, и густая горячая капля соскользнула прямо на руку. Он дёрнулся, едва не выронил миску, тихо выругался, но вслух не сказал ни слова. Очередь хмыкнула. Кто-то буркнул: