Даже фамилия Айрис была матерью выцарапана обратно. Айман слышал эту историю один раз, когда Марилин рассказывала без крика, почти сухо: муж, мягкий и незаметный, на единственном усилии характера за жизнь записал дочь как Айрис, без угловатого «Мар».
Марилин, очнувшись после тяжёлых родов, устроила тяжбу, но имя уже утвердили, и она смогла вернуть только фамилию своей семьи, сославшись на то, что их род древнее и благороднее. Айрис получила её как инструмент.
И всё же она не походила ни на мать, ни на отца: в ней не было слепой твёрдости Марилин и прозрачной безвольности Лауронеля. Она выстроилась отдельно. Тише, но тишина была выбором. Гибче, потому что умела вовремя не давить. Тоньше, потому что не слушала, а запоминала.
И всё же что-то в ней раздражало: тем, что она ушла первой. Без взгляда. Без комментария. Без попытки присвоить победу. Она оставила сцену ему, да, он устроил зрелище, показал, что секс — тоже власть, что тело может быть документом без печати, что Марилен выводится из комнаты так же легко, как слуга с пустым подносом.
Но аплодисменты, чёрт возьми, остались у Айрис. И это раздражало куда сильнее любой истерики Марилен, потому что впервые за долгое время Айман не знал: это он показал спектакль. Или его показали ей.
Глава 10.
Вечер опускался на дом с грацией гробовщика: без лишней суеты, но с плотной определённостью. Тишина в коридорах сделалась вязкой, будто само время решило вздремнуть, прислонившись к дубовым панелям, и запретило прислуге громко дышать. Айман вошёл в библиотеку. Шаг его оставался бесшумным, но в движениях больше не было привычного равнодушия, день выдался слишком длинным даже для человека, который относился к человеческой глупости как к погодному явлению: неприятно, но статистически неизбежно.
Айрис обнаружилась на своём штатном месте, вписанная в кресло столь гармонично, будто была частью первоначального архитектурного плана. Спина прямая, плечи расслаблены ровно настолько, чтобы не казаться манекеном, голова склонена над увесистым фолиантом «Жизнеописаний пяти королей Миренора». Чтение редкой ядовитости: им можно было пытать подозреваемых, лечить бессонницу у тяжёлых государственных деятелей или симулировать крайнюю степень патриотического усердия. Айман остановился у двери и несколько секунд наблюдал за ней, пытаясь уловить тот неуловимый момент, когда эта девчонка превратилась из «тени в углу» в обязательный элемент его вечернего распорядка. Она не требовала внимания — она его дрессировала. День за днём встраивала себя в маршрут, становилась привычным фоном, отсутствие которого уже начинало бы резать глаз. В этом уютном подозрении было что-то почти оскорбительное.