Ему позволили закончить сцену. Убрали лишнюю фигуру с доски. Точно, чисто, без комментариев. Айрис не испугалась грязи, она просто переставила её так, чтобы грязь работала на нужный ход.
Дальнейшее стало резче.
Служанка под ним сорвалась на громкий, уже неприкрытый вскрик, дрожащий, совершенно лишённый прежней сдержанности. Звук ударил в стены кабинета, как пощёчина. Айман не смягчал темп. Он брал её глубоко, сильно, с тяжёлым, ритмичным шлепком бёдер о мокрую кожу. Каждый толчок заставлял её тело подаваться вперёд, заставлял диван скрипеть в такт, заставлял её голос срываться всё выше.
Когда всё закончилось, служанка ещё мелко дрожала, вжимаясь лицом в обивку дивана, и что-то бормотала приглушённо, почти благодарно. Айман медленно отступил, вышел из неё с влажным, тянущимся звуком. Не торопясь, он поправил одежду с холодным спокойствием, с каким обычно убирал чернильное пятно после важной подписи. Затем бросил ей платок, практично, без заботы и без унижения. Реквизит следовало привести в порядок, если его ещё планировали использовать.
Он подошёл к столику, налил себе вина. Бокал тихо звякнул о графин — чистый, звонкий звук, неожиданно громкий в пропитанной жаром комнате. Этот звон прозвучал куда убедительнее любого стона.
Айрис. Зачем вмешалась?
Первая версия была практичной: избавила его от скандала. Истерика Марилен — оружие дешёвое, шумное, бесполезное после первых трёх минут. Айрис это поняла. Вторая версия — политическая: она убрала фигуру, мешавшую ходу партии. Чисто, без комментариев. Он бы сделал так же. Но была и третья, самая раздражающая: она слушала слишком долго, дольше, чем позволил бы себе испуг. Это было не оцепенение, а наблюдение. Айрис не боится грязи. Она боится не понимать, кто ею распоряжается. Возможно, ей нужно было убедиться, что даже в плотском он дирижирует, а не подчиняется.
И, наконец, тонкое: она ушла вовремя. Не до. Не после. В секунду, когда баланс держался на краю. Это было не вмешательство, а дозволение. Он это ощутил, и это бесило.
Мысли возвращались к спокойному голосу Айрис: «В саду разбили бокал». Превосходная фраза. Нелепая, бытовая, почти глупая и идеально поставленная. Марилен ушла за разбитым стеклом, даже не заметив, что сама только что стала осколком, аккуратно сметённым с доски.
Не стоит забывать, чья Айрис дочь. Марилин при всех своих недостатках оставалась Калнартирион в самой неподдельной, неприятной для окружающих форме: холодной, упрямой, укоренённой в фамильную землю глубже, чем удобно вспоминать Калирону.
Таких не любят, их боятся и забывают с трудом. Она держала Эреннэлд в железной хватке: мужчинам такую рьяность прощают как силу, женщине — как излишек характера, который желательно лечить браком, родами и мягким насилием семейных советов. Контрабанда шла, разумеется, но не глупая, не топорная, а правильная: как ядовитый цветок, красивая в фасаде, смертельно пахнущая вблизи. Чужие подписи, двойные маршруты, подкупленные приказчики, купцы, уверенные, что именно они придумали схему. На деле же всё было её сеткой. Могла ли такая женщина воспитать дочь, не проглотив, а вырастив подобие себя? Могла. Ума хватало. Упорства ещё больше. Воли — слишком много. Вряд ли она видела в ребёнке просто ребёнка. Скорее инструмент, инвестицию, зеркало. А зеркала редко прощают, если отражение оказалось лучше рамы.