— Ты что творишь? — прошипела она. — Она услышит.
— Мне всё равно, — хмыкнул Айман, и от его спокойствия у неё похолодели ладони. — Это ты всё ещё держишься за её иллюзию. Хочешь, чтобы она верила в благопристойность, гостевую дистанцию, старый порядок. Но «как было» больше не существует.
Даже в шкафу, даже в полушаге от разоблачения, даже почти уткнувшись носом в рукав чёрного платья, он находил силы для философии и специального сорта цинизма, который у него проходил по ведомству честности.
Айрис закрыла глаза. Снаружи Марилен ходила по комнате, ворча себе под нос про несоответствие сумм и чей-то дурной вкус. Всё это приобретало какой-то почти сценический вид. Комедия семейного быта, поставленная на краю разоблачения: шкаф, жена, любовник, письма, честь дома — полный набор для достойного вечера, если зрителям заранее раздать нюхательную соль и инструкцию по поведению при моральном обрушении потолка. Не хватало только, чтобы кто-нибудь чихнул в самый неподходящий момент и умер от стыда ещё до развязки.
Где-то между страхом и злостью в Айрис вспыхнуло другое. Решение. Если их сейчас поймают, мир рухнет не из-за того, что сделал Айман. А из-за того, что она позволила случиться. Значит, надо управлять даже этим. В приличных семьях женщин как раз для этого и воспитывают: спасать фасад, пока мужчины ломают несущие конструкции и рассуждают о судьбе.
Она подняла руку к его лицу и быстро, почти зло, накрыла его рот ладонью.
Айман замер. В темноте его взгляд вспыхнул коротким, опасным весельем. Ему, разумеется, ещё и нравилось. Почти всё в нём было дурно организовано, но удовольствие от критических ситуаций — особенно.
— Молчи, — едва слышно сказала Айрис. И сама поцеловала его.
Без всех этих книжных распоряжений о нежности, где герои дышат цветами, страдают с хорошей осанкой и почему-то никогда не застревают локтем в зимнем плаще. Коротко, резко, как способ заткнуть мужчину, который в неподходящий момент решил проверить пределы действительности и, кажется, хотел лично ткнуть в них пальцем.
Айман ответил не сразу. Потом его рука скользнула по её спине, удерживая, и поцелуй стал глубже — нервный, тесный, почти шпионский. Каждое движение требовало расчёта: не сбить платье с вешалки, не умереть от абсурда ситуации. Интимность, оформленная как операция по выживанию.
Миренор, страна семейных ценностей, довёл даже поцелуи до режима конспирации и внутреннего инструктажа по технике безопасности.
Где-то рядом тихо сполз с вешалки край какой-то юбки и мазнул Аймана по затылку. В нормальной жизни это считалось бы бытовой мелочью. В шкафу это выглядело как прямое участие гардероба в происходящем. Айрис едва не фыркнула прямо ему в рот. Именно так и гибнут древние дома: не на войне, а от смешка в шкафу.