Снаружи Марилен остановилась перед шкафом.
Рука легла на ручку.
Айрис перестала дышать. Айман — тоже. Между ними остались только жар, ткань и глупое, преступное биение пульса. Ручка дрогнула. Потом Марилен вдруг фыркнула и отдёрнула руку.
— Странно, — пробормотала она. — Будто… звук.
Она прислушалась. В комнате стало тихо и даже свечи, кажется, горели пониженным тоном и мысленно просили перевести их в другой дом, где люди хотя бы грешат просторнее. Марилен медленно отошла к столу. Бумаги снова зашуршали. Потом её каблуки двинулись к двери.
— Ах вот оно что… конечно. В библиотеке. Опять вдвоём, — сказала она с ядовитой сладостью, уже почти у выхода. — Ну что ж. Я им устрою.
Дверь закрылась.
В шкафу ещё несколько секунд никто не двигался. Просто потому, что оба были заняты восстановлением элементарных гражданских функций вроде дыхания и способности не смеяться на нервной почве. Потом Айман осторожно толкнул створку, впуская полоску воздуха. Платья качнулись, как свидетели, которым заплатили за молчание и пообещали не стирать слишком часто.
Айрис вышла первой. Щёки пылали, но лицо было собранным. Сердиться после такого было и удобно, и достойно. Это вообще один из немногих приличных способов пережить ситуацию, в которой тебя только что почти застали целующейся с мужчиной между траурным бархатом и летним шёлком.
Она молча пересекла комнату, подошла к двери и щёлкнула задвижкой.
Айман смотрел на её спину и почти услышал её мысленное: «Вообще-то ты мог додуматься закрыть дверь сразу». Но она не сказала. И этим сказала больше, чем хорошее обвинительное заключение. Иногда женское молчание вообще экономит тонну бумаги.
— Тётка подозревает, — произнесла Айрис тихо, не оборачиваясь. — И давно.
Она повернулась. На лице злость и понимание: новая переменная вошла в уравнение — грязная, капризная, семейная. Её нельзя было просто вычеркнуть, как неудачную строку в счёте. Марилен получила пищу. А ревность, если её кормить регулярно, растёт быстрее плесени в закрытой кладовой и пахнет примерно так же, только дороже.
— Ты понимаешь, чем это может закончиться? — спросила Айрис.
Айман подошёл ближе, коснулся её плеч, рёбер, живота: здесь, цела, не превратилась в шелковый рукав и не сбежала через моральную трещину в стене. Хотя это, скорее от усталости после едва предотвращённой катастрофы, и понимания, что авария просто перенесла заседание на другую дату и, вероятно, уже разослала приглашения.
— Понимаю.
— Нет, — сказала она сухо. — Ты понимаешь политически. А она будет действовать… истерически. Её унизили. В её голове. Это хуже факта.