— По делу?
— Нет, — Айрис едва вздрогнула. Голос её был мягким, дрожащим и рассчитанным не только на него, но и на тонкую дверную доску. — По вине. Я хотела извиниться. Всё это… всё, что говорят… Я искренне сожалею, что поставила вас в такое положение.
Пальцы Карнара дёрнулись: он почти потянулся к папке, к спасительной работе, к бумаге, которая в приличном обществе заменяет молитву. Не взял. В её испуге на одно дыхание появилась удобная правда. Приятная, мягкая, почти готовая лечь под печать.
— Леди Айрис, мне кажется, вы перегибаете, — произнёс он с натянутой снисходительностью, возвращая ладонь на подлокотник. Сцена должна была снова принадлежать ему. Так положено в его кабинете. Мебель, по крайней мере, всегда соглашалась.
— Я просто думала, — сказала она чуть тише и очень чисто, — что вы другой. Что вы не из тех, кто пользуется положением.
Пауза повисла официально, тяжело, с возможностью отступить. Разумеется, не для него.
— Что вы хотите этим сказать?
— Простите. Это прозвучало грубо, — Айрис склонила голову, признавая дерзость, но не отказываясь от неё. — Просто когда девушка остаётся одна. Получает записку. С определёнными словами. В определённое время. Она, наверное, имеет право удивиться. И задать хотя бы один вопрос.
— Леди Айрис, мне не нравится, как вы формулируете, — Карнар поднялся. Ладони легли на стол не для опоры, а для власти.
— Мне тоже, — кивнула она. — Но вы ведь не формулируете вообще. А слова, что ходят по городу… — она подняла голос ровно настолько, чтобы дверь могла начать новую жизнь как свидетель, — не мои. Я в них просто оказалась.
Он обошёл стол. Шаги были точными, почти военными. Остановился близкои его тень удачно легла на неё, что любой вошедший немедленно получил бы готовую картину без скучных пояснений. Айрис подняла взгляд впервые за разговор. В нём было всё: испуг, вызов, расчёт и тонкая насмешка, дозированная, чтобы ни один суд не смог бы её предъявить, а память — уже никогда не отпустила.
— Что вы сейчас делаете? — спросил Карнар глухо.
— Говорю с вами, милорд. Потому что не знаю, как иначе. А когда сила молчит, её понимают по-разному. Особенно если кто-то слушает. Или подслушивает.
Он всмотрелся в неё и вдруг понял. Улыбка появилась на её губах внезапно — узкая, едкая, как порез бритвой. Настоящая. Хищная, ядовитая и пугающе взрослая.
— Это всё спектакль, — произнёс он. — Грязный. Отвратительный. Вы с Айманом с самого начала знали, как выставить меня... Неподобающе.
— Ну, вы же понимаете, — ответила она ласково. — Мы с ним всё-таки родственники.