— Я понимаю, что стража — инструмент, — продолжал Мардон, — но если каждый меч начнёт считать, что у него есть мнение…
— Тогда это уже не меч, — Айман обернулся на секунду. — Это глупец с оружием. А глупцам в коридорах власти не место, вы согласны?
Мардон кивнул. Он всё ещё думал, что идёт по делам. Трогательная вера в случайность у старых интриганов иногда выглядит почти девственной, если не знать, сколько грязи лежит под её юбкой. Айман считал не аргументы, а шаги, двери, расстояния. Дыхание. Поворот. Время. Если Айрис не сорвалась, к моменту их входа сцена должна достигнуть нужной ноты. Не раньше. Не позже. Он позволил себе одну короткую мысль: если Карнар действительно хоть пальцем…
Додумать не успел.
Из глубины коридора ударил голос:
— Нет! Нет, пожалуйста… не трогайте… помогите…
Айман узнал интонацию раньше, чем разум собрал слова. Тело уже рвануло вперёд, и только на втором шаге он отметил: надрыв слишком точен, «помогите» выбрано безупречно. Поздно. Он уже двигался.
Дверь кабинета Карнара поддалась с резким треском и ударилась, будто решила тоже дать показания.
В комнату ворвались все: Айман первым, за ним Мардон, помощники, лорд Совета и один перепуганный писец, который, вероятно, просто шёл мимо и теперь будет жалеть об этом до старости. Они увидели Карнара над столом, напряжённого, с искажённым лицом. Его рука лежала на шее Айрис. Картина не нуждалась в медицинской точности. Айрис — на столешнице, с платьем, сползшим с плеч, с рассыпанными волосами, с распахнутым взглядом и губами, дрожащими ровно настолько, чтобы тишина стала обвинением. Щека с царапиной. Камзол сбит. Дыхание рваное. И шёпот:
— Пожалуйста… отпустите.
В наступившей тишине вопросы умерли от ненадобности. Кто-то сзади втянул воздух. Писец, кажется, сделал шаг назад и побледнел до состояния чистого листа, что для писца почти профессиональная смерть. Мардон застыл, и по его лицу было видно: мозг уже пытается подобрать формулировку, в которой «ужас» звучит как «обстоятельство, требующее рассмотрения».
Айман не произнёс ни слова. Снял перчатку резко, как срывают последний барьер между мыслью и ударом. Он смотрел только на Карнара. Два шага, быстрых. Голос прозвучал низко и почти спокойно:
— Убери руку.
И ударил. Без размаха, с холодным внутренним правом. Удар вышел тяжёлым, коротким, окончательным. Карнар отлетел вбок, зацепил край мебели и рухнул с глухим неуклюжим звуком, с каким падает не тело, а должность, внезапно лишённая подпорок. Стол качнулся. Чернила дрогнули в луже. Айрис вздрогнула, но не вмешалась. Её часть была сыграна, а лишние реплики портят даже хорошую казнь.