Мотыль запоминал повороты служебного коридора, расстояние до лестницы, дверь у гобелена, пустую нишу перед галереей. Грязный идиот просто пялился бы. Мотыль архивировал. В этом, собственно, и заключалась будущая беда с ногами, руками и прочими выступающими частями тела: он не любовался, он готовил учёт.
У него зачесалось в ухе. Он сунул туда палец, поковырялся, вытащил что-то влажное и стряхнул на стену. Айрис не обернулась, но тошнота подкатила сама, без предварительной служебной записки. Атмосфера за спиной стала гуще. Липкая, тёплая, с привкусом дешёвого борделя, болезни и хорошей памяти. Мотыль пах, чем и должен был полезный городской паразит: тухловатой жизнеспособностью.
У арки Айрис остановилась и выглянула в галерею. Пусто. Амрит ещё не вернулся: она сама отправила его по надуманному поручению. Айрис чуть дёрнула плечом, стряхивая остатки внутреннего сопротивления, и вывела Мотыля на свет.
В боковом огне его лицо вышло из тени: выдолбленное тупым резцом, будто скульптору было безразлично, изображать человека или шкуру, только что снятую с чего-то человеческого. Он уловил её взгляд и улыбнулся широко, с наслаждением. Отвратительность была ремеслом. Другие люди тратят годы, чтобы стать приемлемыми. Мотыль, похоже, рано понял, что быть омерзительным в определённых кругах выгоднее и надёжнее. Внешность можно обратить в капитал, если у тебя нет остатков стыда и нормального детства.
Айрис указала на дверь кабинета. Даже приоткрыла, молчаливо предлагая пройти. Айман сидел на стуле для гостей, показательно расслабленный и при этом собранный, как удавка, лежащая на столе без всякой спешки и разговаривал с зеркалом. Точнее, с женщиной внутри него. Айрис успела увидеть её лишь миг: белоснежные волосы, высокие скулы, тонкий надменный нос, тёмные глаза без мерцания. Красота там была вторичной статьёй. Опасность занимала основной бюджет.
Она не знала имени женщины. И, кажется, не хотела знать. Имя превращает отражение в лицо, а лицо в отдельную угрозу с правом возвращаться в память в самый неподходящий час.
Айрис впустила Мотыля и тихо прикрыла дверь. Если это называлось «помочь с делами», лучше было не уточнять глубину дна. Тот, кто помогает строить, рано или поздно становится частью конструкции. Или мусора под ней.
Мысль была скверной именно тем, что оказалась рабочей.
***
Мотыль вошёл без звука и стал за спиной Аймана, на полшага влево: разговор уже шёл, и встроиться в него оказалось проще, чем попытаться изобразить случайность. Солнце из высокого окна скользнуло по его щеке, ударило в глаза, он моргнул и остался в тени кресла. Астара в зеркале чуть наклонила голову.