Толпа стояла плотно, пахла мокрой шерстью, потом, дешёвым табаком, уличной едой и страхом, который пытался вести себя воспитанно, но всё равно проступал под воротниками. Кто-то шептал «так и надо», явно надеясь, что шёпот зачтётся в ведомость благонадёжности. Кто-то плевал в сторону. Кто-то молчал слишком внимательно. Самые умные запоминали лица, порядок команд, имена офицеров, расстояние до помоста и то, как быстро кровь впитывается в утреннюю пыль, если её пролили во имя государственной стабильности. История, гадина бережливая, такие мелочи любит: потом достаёт из кармана и предъявляет счёт.
На второй день в городе началось.
Сначала — толки. Стены трактиров загудели, будто в них завели второй, подпольный организм. Старые женщины у лавок перестали говорить шёпотом, что само по себе было политическим событием: если старухи перестали экономить голос, значит, внутреннее министерство осторожности подало прошение об отставке. Горожане, не участвовавшие ни в чём, внезапно стали оскорблёнными, будто кто-то лично пришёл к ним домой, выломал дверь, сжёг семейную реликвию и оставил на ковре королевскую печать для ясности. В лавках спорили через прилавки, у колодцев ругались уже без особой осторожности, а дети, эти малолетние хронисты катастрофы, бегали по переулкам и кричали услышанные взрослыми лозунги, не понимая смысла, зато отлично улавливая интонацию будущей резни.
Потом одиночные вспышки. Кто-то бросил камень в стражника, причём с отчаянным видом смертника, бросающего в судьбу единственный доступный ему аргумент. Кто-то сорвал королевский герб с двери и убежал, оставив за собой радостный визг и гвозди, торчащие из дерева, как зубы у плохой власти. Несколько отрядов охраны столкнулись с толпой, которая уже чувствовала, что больше не боится. Или, точнее, боится так сильно, что страх наконец перестал помещаться внутри и полез наружу, требуя административного расширения.
Их встретили криками, проклятиями, запущенными черепками. Ответ был предсказуемо жестоким. Городская стража, измотанная и обозлённая, ударила первой: дубинками, щитами, каблуками сапог по телам. Всё под той же печатью: именем короля и канцлера. Удобная печать. Ею можно заверить приказ, казнь, перелом руки у мальчишки, выбитый зуб у торговки и общее ощущение, что государство, окончательно утратив слух, решило компенсировать это мускулатурой.
К вечеру стало ясно: это уже не локальные стычки. Это — волнение. Нервы столицы, натянутые с утра, начали лопаться, как струны в руках пьяного музыканта, которому почему-то доверили похоронный марш. Официальные доклады всё ещё говорили о «контроле», но даже уличные мальчишки знали: что-то треснуло. Доклады вообще часто проявляют героизм задним числом и трусость в настоящем. На бумаге всё было управляемо, на улицах повозки уже переворачивали, лавки забивали досками, окна закрывали ставнями, а люди с лицами, на которых бессонница расписалась крупным почерком, доставали из сундуков старые доспехи, ржавые клинки, охотничьи ружья и семейные иллюзии о том, что железо спасает лучше здравого смысла.