Айман едва заметно качнул головой, смакуя ответ, как коллекционное вино с подозрительно долгим послевкусием. Талия — для отца. Неэра — для матери. А танцы в таких историях всегда означали нечто большее, чем перемещение ног под музыку. Он зафиксировал всё: пунцовые щёки, как она сжала закладку, словно она удерживала её над пропастью позора, и то, как слишком быстро отвела взгляд. Хрупкая, настоящая, выращенная в стерильной витрине приличий. Или слишком хорошо выучившая, как выглядит витрина.
— Танцы, — произнёс он, и голос стал мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Весьма изящный способ передачи знаний. Особенно в сумерках, за закрытыми дверями, где свидетели только тени на стенах. Ты была достаточно взрослой, чтобы понимать: когда «подруга» появляется в доме, речь обычно не о вышивании крестиком. Или действительно не догадывалась, чем именно они занимались?
Он не давил. Он просто расставлял капканы, предлагая выбор: соврать, покаяться или промолчать с видом оскорблённого достоинства. Айрис медленно подняла взгляд. В нём не было дерзости — лишь отчаянная попытка удержать фронт, который якобы трещал по швам.
— Я знала, что мама… — шёпот был едва слышным. — Просто это никогда не называли вслух. Всё происходило, будто это часть распорядка.
Айман кивнул почти сочувственно, и уголок его губ дрогнул. Зафиксировано. Молчание и тело всегда идут рука об руку, особенно в неофициальных союзах.
Разумеется, Айрис знала куда больше. Но не собиралась признаваться, что Талия и Неэра были её наставницами в дисциплинах, которые не преподают в пансионах: уроки движения, замаскированного под случайность, искусство взгляда, который бьёт точнее арбалетного болта, умение повернуть запястье, чтобы это выглядело как милость, а не ловушка.
Один тонкий палец медленно скользнул по собственной руке, будто смахивая невидимую пылинку. Затем вся ладонь продолжила движение — медленно, лениво, с намеренной чувственностью прошла от запястья вверх по нежной внутренней стороне предплечья и замерла на пульсе, там, где кожа была особенно тонкой и прозрачной.
Под пальцами отчётливо билась жилка — быстро, предательски. Айрис слегка надавила подушечкой большого пальца, словно проверяя, насколько сильно её сердце выдаёт волнение. Жест получился интимным, почти ласковым к самой себе. Он оставлял за собой фантомный, тёплый след, как послевкусие от чужого прикосновения, которого на самом деле не было.
Айман вздрогнул. Совсем чуть-чуть. Короткий толчок в виске, секундная потеря гладкой неподвижности. Выдержка дала трещину именно там, где инстинкт оказался быстрее разума. Движение было почти невинным, но в этой «естественности» было больше опасности, чем в любой отрепетированной интриге. У игры есть правила. У невинности — только жертвы.