Начальник стражи помолчал, подбирая слова:

— Тот человек пытался отравить десятки людей. Женщин, детей. Яд в мёде — это не просто преступление, это акт войны. Он не грабитель, укравший кошелёк, не пьяница, затеявший драку. Это военный диверсант, агент чужого княжества. В Туле я бы настаивал на следствии, выяснении всех обстоятельств, соучастников. Потратил бы недели. А здесь? Пока бы мы соблюдали процедуры, его сообщники могли ударить снова. Может быть, успешнее. И что бы я сказал родителям отравленных детей? Что формальности оказались важнее чужих жизней?

— Жёсткое решение для человека ваших принципов, — заметил я.

— Мои принципы никуда не делись, — покачал головой Крылов. — Просто я научился различать, когда они служат справедливости, а когда становятся её препятствием. Закон не догма, а инструмент защиты общества. Когда этот инструмент может быть использован против самого общества, приоритет отдаётся выживанию людей. К тому же, ключевая информация была получена. Мы узнали, кто его послал — князь Сабуров. Узнали цель — дискредитация вашей власти через массовые жертвы. Узнали метод — яд в продуктах. Что ещё выяснять?

Он подкрутил кончик усов и вздохнул:

— Раньше для меня существовали только преступники и законопослушные граждане. Теперь я вижу больше — вижу врагов, которые используют наши же законы против нас. Вижу ситуации, где промедление равносильно соучастию в убийстве.

Он наклонился вперёд:

— Вы, как военный командир — а воевода по сути им и является — имели полное право вынести и исполнить приговор на месте. Быстро, жёстко, публично. И знаете что? Это было правильно. Люди увидели, что их защищают. Торговцы поняли, что могут доверять Угрюму. А потенциальные диверсанты усвоили — здесь их ждёт быстрое возмездие, без проволочек и лазеек.

— Рад, что мы одинаково смотрим на ситуацию, — кивнул я. — К тому же даже задокументированные и позже опубликованные показания отравителя ничего не дали бы политически. Если сейчас выступить с громкими заявлениями в Эфирнете о вине Сабурова, остальные князья сочтут это постановкой Угрюма. Ответным ударом на его предложение выдать меня за награду.

— Вот видите, и это я тоже понял, — усмехнулся Крылов. — Раньше для меня истина была истиной, неважно, выгодна она или нет. Теперь понимаю — иногда правду нужно подавать вовремя и в нужном контексте. Иначе она становится оружием в руках врагов. Я учусь видеть оттенки серого, Прохор Игнатьевич. В мои годы это нелегко, но Пограничье — хороший учитель.

В зал начали подходить остальные. Василиса вошла своей обычной энергичной походкой, за ней — Полина, потом Борис с привычно суровым видом. Отец подошёл неспешно, опираясь на трость. Захар просеменил, а следом и Коршунов.